Серый. часть 2

Вступив на грешную землю, я даже зажмурился от яркого солнца, и свежего воздуха ослепивших и окутавших меня разноцветьем аэродромных запахов, вызвав безостановочное чихание.

новый век. 33

Поэтическое «парение», достигающее у Державина такого подъема и взмаха, как, может быть, ни у кого из прочих русских поэтов, служит ему верным залогом грядущего бессмертия — не только мистического, но и исторического.  Его плотская связь с землей не должна порваться.

новый век. 34

Описание иного мира в «Элегии» так же содержит в себе восторженное изумление: его проявления можно увидеть в предельной абстрактности опи­сания, применении эпитетов «страшный» и «чудный» к его наполнению и обитателям. Необходимо, однако, оговориться, что в абстрактности заложено и противоречие с одической поэтикой: в ней восторг и вознесение служили риторическим сигналом, означавшим переход поэта в платонический мир идей и принуждавшим к конкретности описания.

новый век. 36

В полемическом духе развивает Ходасевич и формулу «небесные арфы»: фигурируя в неизменном виде у мастеров элегического жанра (Жуковский, Баратынский), в том числе и в «Недоноске» («Арф небесных отголосок / Слабо слышу.»), в «Элегии» она ощутимо 

новый век. 37

Хотя мы можем исходить из того, что в «Элегии», опираясь на ряд хрестоматийных текстов XIX века (на «Элизийские поля», в частности), Ходасевич пересобрал топику поэтической традиции и создал сдвинутый по отношению к «золотому веку», зловещий вариант литературного элизиу­ма, — стоит обратить внимание и на более конкретный источник обсуждае­мого образа.

новый век. 38

С «Элизиумом поэтов» есть одна сложность, уже обсуждавшаяся в научной литературе. Дело в том, что полностью это стихотворение впервые было опубли­ковано лишь в 1922 году (фрагмент, содержащий вторую половину стихотворе­ния, публиковался раньше, в мартовском номере «Отечественных записок» за 1854 год[1]).

новый век. 35

Насколько тема поэтического бессмертия, характерная в первую очередь для од Державина и их перифраз, прорывается в «Элегии» из общего контек­ста жалобы на земной мир и его тленность, настолько же и эпические формы прорываются в стихотворении из контекста общего элегического строения. Тем не менее сам этот контекст никуда не исчезает: композиция, а также ряд смысловых мотивов стихотворения напрямую взаимодействуют с элегической топикой начала XIX века[1].

новый век. 39

Бурлеск, фактурность, барочная избыточность вкупе с уже упомянутой «химерностью» присущи скорее украинской литературе, нежели русской.

дружные. 44

  Обязательно, — говорит Яна. — Мы все-все будем делать, Алия Катифовна.

дружные. 43

Меня проводят в процедурный кабинет.

дружные. 42

За тяжелыми дверями со значками радиационной опасности находились линейные ускорители. Я ходил от двери к двери и читал названия на табличках. Появилась Алия Катифовна и позвала меня за собой в одно из помещений.

дружные. 41

В кабинет, скромно улыбаясь, зашла Алия Катифовна: худая женщина лет шестидесяти с понимающим и добрым лицом. Профессор Светицкий потом назовет ее одним из лучших специалистов; в свое время она успела побывать хирургом, потом переквалифицировалась в радиолога. Благодаря своему опыту в хирургии, она лучше многих других радиологов понимает, какую именно область стоит облучать в каждом конкретном случае.

дружные. 40

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Виктория Львовна заранее нас предупредила, что в лучевое отделение огромные очереди: надо как-то договариваться.

дружные. 39

Профессор Светицкий и нейрохирург переглянулись. Нейрохирург пожал плечами. Они еще немного обсудили этот вопрос.

дружные. 38

Надо восстановиться в течение месяца.

ретро плюс. 43

Нужно по достоинству оценить негромкое новаторство такой позиции.

ретро плюс. 42

А Валечка Чекина, героиня одноименной повести, воплощает другую природную «интенцию», скорее все же присущую женщинам: дарить другим любовь, нехитрое счастье, даже если в обиходе такое свойство натуры принято считать «половой распущенностью»...

ретро плюс. 41

Андрей Битов занимался изощренной каллиграфической записью мироощущения, чувства жизни «молодого человека середины века» (продолжая линию рассказов и повестей-путешествий начала десятилетия) с одновременным выявлением общественного конформизма своего героя, его личностной зыбкости, податливости, несамостоятельности («Пушкинский дом», «Улетающий Монахов»). Позже, в 70-е

ретро плюс. 40

      А как он понял, что ты нормальный?

      Не знаю, мы часа два с ним беседовали.

ретро плюс. 39

Смачный хлопок жевательной резинки, дополнив его слова, завершает образ. Нахожусь в ожидании, что этот образ растворится, как хлопок жвачки.

ретро плюс. 38

    Зеленый, черный? С чабрецом?

Но именно он не оживал. Хотя все персонажи уже ходили по комнате, городу, выставкам, а он оставался в раме.

ретро плюс. 37

Кисть провела по солнцу и окрасила охрой правую часть лица. Заложив несколько цветов, я покрыла все кипящим воском. Сверху (на крылья и рубаху) положила белый грубый грунт. И пошла заваривать чай, глядя на работу издали. Нужно подождать, когда высохнет и начать красить.

народ. 45

С таким защелкивающимся замком надо полегче, не дай бог без ключей выскочить.

Вера нащупала выключатель, нажала рычажок, и лампа осветила прихожую.

народ. 44

Николай говорил, что район отличный, обжитой.

Говорил:

народ. 43

Гарика затянуло в вагон — мимо проводника.

народ. 42

Занятий не было, он проспал до одиннадцати. Выбрался из постели, по нагретой солнцем половице добрался до окна. Ополоснул лицо, глотнул воды из чайника, оделся и побежал за папиросами. Заметил белый проблеск в круглом отверстии железной дверцы.

народ. 41

Я вытащила из кармана кошелек. Тот был пуст, как башмак Эстрагона.

народ. 40

Опа! — глаза его лихорадочно заблестели, он радостно присвистнул и расплылся в улыбке. — Знакомые все лица! Ведь это про тебя писали, что ты стырила бутылки? Нет, реально пришлось горбатиться по сто часов за жбан? Ну, ты попала!

народ. 39

Оказывается, он прижался ко мне с чайником на животе.

дружба. 41

День был такой солнечный, когда она зашла в редакцию на Большой Морской, что, казалось, краски выцветают на глазах, стены, подоконники, бумага, свет из окна — все стало бежевым, как топленое молоко.

дружба. 40

    Шохик-джан... Шохик-джан... — шептал он взволнованно.

От Шохик пахло тем же чистым, едва уловимым ароматом подожженной тростинки, какой исходил от Кайцака. Арег разглядывал лошадь, удивляясь тому, что от недавних ран не осталось и следа.

дружба. 39

3-4

Когда последние высотки города остались позади и взгляду открылись выжженные солнцем равнины, Арег испытал такое чувство, словно ему удалось вырваться из бессмысленной давки и толкотни. Он оглянулся: город был похож на гигантское искореженное металлическое колесо, соскочившее с оси и упавшее на цветущую пшеничную ниву. И когда далеко-далеко впереди в лучах заката замаячил дом пасечника Наапета с его сверкающей пурпуром крышей, сердце Арега радостно встрепенулось: наконец он дома...

дружба. 38

Прямо под его ногами текла узкая мутная река, темно-зеленый цвет которой выдавал большую глубину, и лишь неисчислимые рои комаров, сновавших над водой, свидетельствовали о том, что и здесь есть что-то живое. Арег недоумевал: разве такие реки бывают? Река — это стремительный бег, пена, пропасть и неумолкающее эхо, а эта вода мертвенно застыла в накрепко забетонированных берегах.

дружба. 37

Пока Арег передавал ему просьбу матери, Торос зашел за прилавок, открыл металлический шкаф и аккуратно положил в него книгу.

дружба. 36

   Как хорошо, что вы еще здесь! — воскликнула женщина с неподдельной радостью. — А я боялась, что останусь без хлеба. — Она подошла ближе, бросила короткий взгляд на лаваш и обрадовалась еще больше. — Это именно то, что мне надо! — тронув лаваш своей нежной белой рукой, она улыбнулась.

дружба. 35

    Это тебе, — шепнула она с улыбкой.

От неожиданности Арег взял цветы. Их стебельки еще хранили тепло ладони женщины. Он вытер глаза рукавом и лишь после этого увидел, что обереги увяли.

Москва. 45

«Он всегда начинал трудно», — припомнил я чью-то фразу, сказанную о величайшем из римских поэтов.

Москва. 43

  Какой тонкий оклад! — сказал мессёр, взявши в ладони крестик и присматриваясь к нему близко.

Москва. 42

Если первый был высок и строен, то второй по-бабьи округл, пухл, толст и сдобен, но какою-то нехорошею сдобностью, с выпиравшим под перловым жилетом шарообразным животиком. Да, конечно, я его при­знал, невозможно не признать столь известной и грандиозной личности, но не сразу, чуть позже...

Москва. 41

   Ни в обуви, ни босиком после дождя, когда земля пролезает сквозь пальцы... Не помню... Ни былинки, которую бы я сорвал в поле... Ни соринки в глазу, которая б в него залетела... Ни одной занозы, под ногтем или же в сердце... Ни в душе, ни на теле... Ничего... Ни сестры, ни брата... Ни матери, ни отца...

Москва. 40

В то время как снизу по ногам уже тянуло холодной росой с подорож­ников, в лицо наплывали медвяные волны дневного зноя.

Москва. 39

К ночи ж река чудилась льняным полотном, отбеленным добела; по­крывалом, легким, словно эфир; омофором нетканым, который взяла и раскинула Богородица над поляной, над старым хозяйским домом, над целым ликующим от богородичного света садом.

Москва. 38

На углу дома горел смоляной факел — верно, там требовалось особое освещение... Когда огонь осветил ее:

Москва. 37

Нижние с резными фиалами на филенках. Верх­ние под мозаичным стеклом с двойным портретом возлюбленной — при жизни и после смерти донны...