Улица Цветная.

 

    Вдоль улицы время от времени любили пробежаться собаки и полаять на мимо проходящих людей. Жили здесь и большие и неуклюжие коровы, и разленившиеся, важные кошки. Множество цветов, растущих за изгородями радовало глаз прохожим и приукрашало внешний вид построек. Среди них были и герани, и гортензии и даже примулы, чьи цветки походили на малюсенькие звездочки.

     Здесь, особенно летом, можно было наблюдать всякие, грустные и не очень, моменты из жизни поселенцев. То тут, то там  из-за невысоких заборчиков выглядывали детские головки с озорными глазенками, с пылающими щечками и торчащими во все стороны волосами. Можно увидеть здесь и коров, лениво идущих небольшими стадами с полей домой и их надзирателей – доярок, неустанно следящих за стадом и по утрам, бегущих с подойниками.

    Дети здесь, от мала до велика, состязались с большим, но добрым псом, не знали устали и бегали до самых потемок. Кто-то, совсем маленький в одной лишь рубахе,  едва прикрывавшей коленки, прижимал и казалось, пытался согреть таким образом, мяукающего котенка. 

     Где-то за окнами можно было услышать хриплое, старое фортепиано, и мелодичное звучание скрипки. То был дом учителя танцев – Эдварда Робека.

     Сразу за домом, где постоянно обитала танцевальная муза, располагался белый домик с высоким фундаментом, и надстроенным на втором этаже залом, крошечное оконце, которого давало возможность лицезреть широкий луг в конце улице, дорогу, обсаженную деревьями и делящую луг надвое.

        Это крохотное оконце почти всегда открывалось настеж когда вечерело и солнце медленно начинало свой прощальный уход за горизонт оставляя все в руках ночи. Всегда из окна видны были женские плечи, укутанные шерстяным платком, глубокие и чувственные глаза на изнеможенном и бледном лице. Таинственная незнакомка  могла сидеть у окна очень долго за шитьем или вязанием так увлечена своей работой, что даже не замечала, что улицу окутывала тьма. К ней в гости залетали снегири. Казалось, их совсем не беспокоила женщина, они беспечно присаживались на ее плечи и их звонкие песни разносились по двору и достигали конца улицы.

           Но занятой рукодельнице редко были интересны ее маленькие гости и потому разбалованные певцы пользовались такой благодатью и поощряли свою слушательницу красивыми песнями. Никогда почти никто из них не залетал дальше берёзки напротив окна.

     После долгой работы, она, бывало, уделяла внимание своим  постоянным гостям – бросала на крышу горсточку зернышек или крошек. Как видно, к птицы ей были по нраву и позволяла сопровождать часы ее одиночества на крыше.

 Пожалуй, больше птиц она любила лишь детей. Временами рядом с ней можно было увидеть не только звонких, порхающих туда-сюда птиц, но и упитанного, веселого мальчугана, забавлявшегося зачастую во дворе с косматой собакой, и все ту же девчушку в одной рубахе по колено, прижимающую к груди пушистый, мяукающий комочек. 

Мальчик мог развлекать даму часами, повествуя ей о своих дворовых подвигах. Продолжались эти истории порою очень долго и, кажется не было им конца. Девочка усаживалась на руки ей и молчаливо наблюдала за летающими вокруг птицами. Помимо свиста и щебета, которые редко затихали, доносились и громкие многочисленные поцелуи. То были дети, которым частенько женщина преподносила разнообразные подарки. Он вплетала девочке в косы разноцветные ленты. Однажды подарила ей великолепное голубое платье, на которое потратила два дня и две ночи подряд. Ребенок визжал от радости. Женщине только это было и нужно. Детский смех, поцелуи и бесконечные веселые истории делали ее жизнь светлее и ярче. Ее лицо в эти моменты казалось светилось и свежело.

     Но веселью не суждено вечно длиться. Чуть солнце завершало свой уход за горизонт сразу меркло все. Ни детей, ни птиц. Не удивительно, ведь всем им пора спать.

   В такие моменты женщина сидела высунувшись, у окна в полном одиночестве. Со стороны могло показаться, что она висит между берёзкой и небом, по которому в тот момент проплывали неторопливо ватные облака. Могла она наблюдать и за устало бредущими прохожими, которые под конец дня возвращались домой. Но бывали и такие моменты, когда забывались и прохожие и облака и вся красота природы. Тогда она с глубокой вдумчивостью всматривалась сквозь крыши домов на дорогу, вдоль которой росли чернеющие деревья. Может быть она размышляла о чем-то волнующем и важно, а может быть наоборот. Счастье и радость, подаренные уходящим днем спадали с ее лица и на смену им приходила то ли грусть, то ли тоска…

      Одним из такие тихих вечеров она сидела и теребила в руках небольшой лист акации, срывая с него листики, шептала: «Вернется? Не вернеться?».  Последний листик выпал  и она решила про себя: «Не вернется...».

   Бывали времена, когда осенью или зимой она так же рвала белую астру, снова вопрошая: «Может в голове  или в речи, или в мысли, может быть в сердце… Нигде?». И когда последний листик выпал из рук при слове «нигде» она разрыдалась.

   Плакала она может быть и долго, но все же заметила шаги и грозный мужской голос за окном. Вслед за ним раздался и женский: 

   - Неужели снова желает простуду заработать у окна. Забыла уже как мы на докторах разорились не так давно для нее. И жили еще кое-как, во всем себе отказывали.

     Женщина, в порыве еще не остывших эмоций выкрикнула в ответ:

 -  Может хватит уже меня доктором этим попрекать. Что ж это твориться? И окна в своей комнате открыть не имею права. А я ведь такая же дочь твоего отца, такая как ты…

   С этими словами она громко хлопнула окном и сказала будто самой себе:

- Ну да, а как же. Такая же…Точно! Четырнадцатая часть…

 

Теодора, которую увидеть мне довелось только через два дня после вселения в дом ее брата, была в хорошеньком черном платьице, стройная, но не худая. Приблизившись ко мне, она сказала:

 - Если бы отец был жив, я бы могла сказать, что вы являетесь квартиранткой. Но дом теперь собственность брата. Ну а я – четырнадцатая часть.

 Мне были непонятны эти ее слова и я попросила их объяснить. Что ж. Она была не против, и даже с интересом завела долгую и доверительную беседу со мной.

 Из ее рассказа стало понятно, что одно имя ее Теодора, другое – четырнадцатая часть. Теодора – имя, которое дано при крещении, другое – дано или законом или обычаем. Она и сама толком не понимала этого.

     - Родиться женщиной в наше время – большое несчастье. –Говорила она.

Про отца она рассказывал исключительно хорошее. Про маму тоже, но меньше. Ушла она из жизни после рождения брата, но болела и мучилась девять лет. В восемь лет Теодоре пришлось взвалить на себя роль хозяйки дома и няньки. Учиться было некогда, а когда выпадал такой шанс, то с усердием занималась. Отец про это говорил: «Главное чтобы мальчик выучился, а девка что… Хоть  и глупая… Все равно.»

Казалось в восемь лет она уже хлебнула горькую участь взрослой женщины. Шли года и она выросла, была хорошей хозяйкой, но стремилась пойти учиться на модистку. Отец категорически запретил, сказав, что будет пусть лучше хозяйкой хорошей и женой. 

   - Брат был молчалив и угрюм, то и дело, после долгих игр с ребятами во дворе приходил, нагрубил сестре, поел и спать. Умным его тоже не назовешь. С трудом закончил он 4 класса. В пятый не пустили.

 После того, как брат повзрослел, сразу устроился работать и работал он усердно, не покладая рук. После смерти отца сразу же удумал жениться и выбрал в жены красивую, но ленивую и грубую девушку. Сразу невзлюбила она Теодору и всячески смеялась над ней.  Та решила уйти из дома, взяв половину положенного ей имущества, но не тут то было. Брат и закон твердили ей: «Девушке без завещания отца положена лишь четырнадцатая часть.»

  Грустна ее история была. Ведь был у нее суженый, что вот уже 18 лет не возвращался, хоть и обещал вернуться и жениться тут же. А когда вернулся, то выбрал себе молодую девушку. Судьба Теодоры его не волновала и не интересовала вовсе. 

   Бедна была та старуха, которую я навестила, Стояла она одиноко то у окна, то у камина и повторяла тихо-тихо: «Четырнадцатая часть. Четырнадцатая часть.»