Самые глобальные вопросы коммунальные.

рекомендуем техцентр

В условиях гражданской войны жители вынуждены были мириться с бытовой неустроенностью и царившим вокруг хаосом. Грязь, мусор и навоз были пов­сюду. Обыватели донельзя замусорили прежние владения бывших «хозяев». Эти владения муниципализировали, но использовали не сразу. Дома и дворы приходили в запусте­ние, превращались в места свалок. Очистка производилась лишь тогда, когда городские власти начинали эксплуа­тацию муниципализированных владений. Например, из двора госпиталя, расположившегося в здании бывшего рес­торана «Универсаль», при уборке вывезли более 800 возов мусора и навоза.

«Советская Сибирь» «прорабатывала» несознательных загрязнителей и нерях: «Вот, обыватель везет воз вонючих нечистот и как бы незаметно для других старается проде­лать в санях дыру и просыпать, и пролить по дороге нечис­тоты, пока приедет к свалке, полвоза уже нет и лошади легче! А посмотрите, где он сваливает нечистоты? Там, где на столбе написано: «Строго воспрещается свалка нечис­тот!» Наконец, за загрязнение улиц горожан стали штра­фовать, в том числе и несправедливо. Выходили конфузы. К примеру, за навозные отвалы оштрафовали жителей Трудовой улицы, однако скоро выяснилось, что навоз вываливался из ворот тюрьмы и равномерно распреде­лялся «аккуратными» дворниками по улице. Весна всегда являлась критическим с санитарной точки зрения временем года, когда не только оттаивала уличная грязь, но и активно засорялись источники водоснабжения — реки Каменка и Обь, в которые постоянно сваливали навоз.

Зимой 1920 г. более серьезную проблему, чем стихий­ные свалки, представляли собой незахороненные трупы. Власть в Новониколаевске менялась отнюдь не бескровно. В воспоминаниях старожилов до сих пор живы страшные картины гражданской войны. К примеру, Н. Ф. Бартош так передает рассказ своей матери, жившей в нашем городе: «Когда по Новониколаевску красные гнали белых, мама рассказывала, что весь народ прятался по домам. Стрельба, кровь, крики. Мама говорила, что никогда не забудет, как с еще теплых убитых белых солдат красные снимали сапоги... Для нее, маленькой девочки, это было страшное время. От тифа умер ее отец; немного пожив после смерти мужа, умерла мама от чахотки в 28 лет». А одним из ярчайших детских впечатлений новосибирского писателя И. М. Лав­рова стал рассказ отца: «Отец рассказывал о том, как обо­чины дорог были усеяны стылыми трупами — беженцев косил тиф, как мобилизованные возчики складывали эти трупы в большие поленницы и отламывали у покойников пальцы, если на них были кольца».

Смерть подстерегала городского обывателя темным вечером в переулке (в городе обострилась криминальная обстановка), приходила в тифозном обличии, напоминала о себе безымянными, припорошенными снежком тру­пами на улицах. Тысячи мертвецов не были погребены и, словно навоз, валялись во дворах, на улицах, в переулках. Мертвецкие и ледянки переполнились покойниками. В госпиталях, лазаретах и жилых помещениях скаплива­лось такое количество трупов, что санитары не успевали избавлять живых горожан от присутствия умерших. Эта ситуация являлась не только опасной с санитарной точки зрения, но и совершенно безнравственной. Хотя, конечно, в те страшные месяцы вопросы нравственности решались совсем не так, как в более благополучное время. Обыватели, пережившие ужасающие события предыдущих лет, зачас­тую пускались в «загулы» и пьянство. Городские власти и газетчики сокрушались, как можно ходить по вечеркам, когда город завален мертвецами и дух смерти витает в воздухе. Однако измученные люди массово принимали алкоголь, как «эликсир забвения» и не спешили на очистку города. Так было легче переживать ужас постигшей страну и город катастрофы. Многие не спешили даже написать адресованное Чека-тифу заявление об уборке с улиц обна­руженных трупов — такое безразличие вполне объяснимо с психологической точки зрения. Желание не замечать проблему или бежать от нее, заливая горе алкогольными суррогатами, стало массовым. Пережив множество пси­хотравмирующих ситуаций, нажив неврозы, горожане не могли конструктивно справляться с хаосом, творившимся как в их духовном, внутреннем, так и в окружавшем мире. Многие быстро спивались. Однако даже в те дни, когда обыватели, казалось, привыкли к самым невероятным ужасам и потрясениям, в сердцах новониколаевцев все же оставалось место для сострадания: в начале марта 1920 г. в газете «Красное знамя» опубликовали полную жалости заметку о двух, якобы брошенных беженцами и замерзших на улице малышах.

Сколько незахороненных мертвецов было в Новони- колаевске зимой 1920 г.? Создается впечатление, что их никто уже не считал. Для врачей и сотрудников Чека-тифа избавление от покойников было одним из самых боль­ных вопросов: не хватало подвод для транспортировки умерших, не хватало санитаров, медперсонал страдал от тифозной инфекции. А тем временем часовня на Никола­евском проспекте, символизирующая центр Российской Империи, превратилась в морг. Туда свозились трупы из различных лазаретов. Часовня была до крыши напол­нена мертвецами, вокруг нее валялось еще около двухсот покойников — центр бывшей империи вымирал, о чем красноречиво свидетельствовал вид часовни. Мертвецами были завалены железнодорожные пути. Ежедневно с путей убирали до 170 трупов. Это обстоятельство также должно было восприниматься как крушение мифа о богатом и благополучном Новониколаевске — городе, стоящем на пересечении великих путей. Именно на поездах в город приезжала смерть вместе с заразными беженцами, ране­ными и погибшими в боях. Хотя администрация железной дороги и следила за распространением инфекций в поездах, устраивая теплушки-изоляторы и отправляя заразившихся в специальные изоляторы на станциях, откуда инфици­рованные поступали в городские больницы, случаи смер­тей в пути были очень частыми. В санитарных вагонах станции Новониколаевск находилось около пяти тысяч мертвецов — бывших колчаковцев, там же стояло 20 ваго­нов тифозных трупов. В Новониколаевск свозили трупы, обнаруженные вдоль линии железной дороги. Полторы тысячи трупов скопилось на близкой к городу станции Кривощеково, и они стали разлагаться с наступлением оттепели в феврале.

Сверх того, около трех тысяч не погребенных скопи­лось на новом кладбище, еще около 12 тысяч было обна­ружено в Военном городке. Трупы «лежали кучами на открытом воздухе» среди мусора и нечистот. Требовалось не менее 100 подвод для того, чтобы все это убрать. Покой­ники валялись даже на центральной городской площади, и крысы объедали их. Десятки подвод для вывоза трупов ежедневно отправлялись в лечебные учреждения города. К примеру, 23 января 1920 г. пять подвод отбыли во второй новониколаевский госпиталь для выздоравливающих, через два дня 4 подводы потребовалось остановочному пун­кту № 3 и 3 подводы во второй эпидемический городской лазарет. Одновременно шесть подвод отправили во второй новониколаевский эпидемический госпиталь для перевозки 30 трупов к братским могилам. 30 января госпиталь при­емника эвакопункта нуждался в 12 подводах для вывоза 110 умерших и т. д. Всю зиму и всю весну, изо дня в день, лечебные учреждения заваливали Чека-тиф и транспорт­ный отдел Горкомхоза заявлениями с просьбой о высылке подвод для транспортировки трупов. Даже 16 апреля 1920 г. на улицах Новониколаевска было обнаружено 50 подвод с человеческими останками.

Вышло так, что в 1920 году новониколаевский обыва­тель был свидетелем страшных трансформаций привычных объектов городской среды: часовня, святое место, превра­тилась в отвратительную заразную ледянку; знакомый по дореволюционным временам хороший ресторан сделался лазаретом, откуда многие не возвращались; женская гим­назия, где еще недавно звучал детский смех, стала мрачным госпиталем, а безобидный кирпичный завод — кремато­рием, последним пристанищем жертв войны и тифа. В городе создали два крематория. На кирпичном заводе по договору с отделом здравоохранения оборудовали крема­торий для сжигания инфицированных трупов, в первую очередь тех, что находились на станции Новониколаевск. Затем установили Гофмановские печи, оборудовали пять камер для кремации. В первый же день работы было кре­мировано 42 трупа. Всю весну крематорий утилизировал до 80 трупов в сутки. В этом импровизированном, наспех оборудованном крематории трудились рабочие завода, которые нарушали правила кремации, единовременно сжигали большее количество трупов, чем полагалось по инструкции. В итоге в крематории создалась антисани­тарная обстановка, и весной 1920 г. его ликвидировали. Немало потрудились рабочие завода, чтобы убрать копоть и остатки человеческих костей из цеха. Вскоре крематорий вновь переоборудовали в кирпичный завод.

 

Часть неизвестных мертвецов предали земле. В конце марта 1920 г. на Закаменском кладбище санитарами было захоронено 4599 жертв политической борьбы, инфекций и голода. Почти столько же мертвецов ожидало захороне­ние в братских могилах. Стоит отметить, что похоронное дело тех лет не отличалось упорядоченностью, не было четко оговорено, какая организация будет заниматься этим делом, остро стоял вопрос санитарного состояния кладбищ, которые содержались крайне небрежно.