Театральные подмостки. 13

но, семьи и квартиры у меня нет, жизни тоже -- ничего, но неужели нельзя мне какую-нибудь халупу найти? Что, целую вечность в театре призраком околачиваться? Даже в ад не примут?

   Николай Сергеевич опять вздохнул и покачал своей большой лохматой головой.

   -- Эх, привык жизненно мыслить. Нельзя тебе из театра выходить. Положение твоё... Да ты и сам не сможешь.

   -- Как это не смогу?

   -- Как, как... Тебе оставили маленький кусочек твоей прошлой жизни, а всего остального для тебя не существует...

   -- Как это не существует? Но хоть что-то есть?

   -- Есть, Ваня, много чего есть, ты даже не представляешь, сколь всего. И всё не так, как люди про загробную жизнь придумали. Ладно, потом и для тебя всё прояснится. Когда душой себя почувствуешь, все знания к тебе вернутся. А покуда не оперился, вход тебе в настоящий мир закрыт.

   Немного отлегло, но всё равно хоть бы какое-то прояснение.

   -- Как же так, -- чувствуя себя полным кретином, вопрошал я, -- ведь после жизни человек должен к Богу прийти, почему же я здесь оказался? Что же я такого сделал?

   -- А вот это ты сам разберись. У каждого своя жизненная история, своя судьба. Тут тебе чужой ничего не присоветует.

   -- Да-а... странно всё... Мне бы бабушек с дедушками повидать. Все они уже здесь. Баба Валя вообще молодая умерла, я её ни разу не видел. Друг у меня был... Как они тут, интересно?

   -- Ничего, Ваня, вот душой себя почувствуешь, окрепнешь, и вся Вселенная перед тобой откроется. Всех повидаешь, все тайны узнаешь, -- помолчал немного, словно что-то припоминая, махнул устало рукой и сказал: -- Вот и я должен тебя покинуть. Пора мне. Что поделаешь, спектакль у меня сегодня, Дездемону играю...

   Знаете, неспроста Николай Сергеевич до последнего со мной оставался. Он всегда для меня как второй отец был. С самого первого моего дня в театре под крылышко взял. Как сейчас помню его наставления: "Ежли ты, Ваня, хочешь жить легко и беззаботно, прожигая дни в удовольствиях, тебе лучше другим ремеслом заняться. Формулу приспособленца -- мол, "главное, оказаться в нужном месте в нужное время" -- забудь и делай всё наоборот. И тую глупость, что "человек работает на имя до сорока лет, а потом имя работает на него" тоже не про нас. Настоящее служение творчеству ни в какую формулу не впихнёшь. Творчеству нужно отдаваться всю свою жизнь, подчас жертвуя многим. Если успешный человек может позволить себе хобби, путешествия и насыщенную, так сказать, личную жизнь, то творческому человеку приходится от многого отказываться. Талант -- это и дар, и одновременно тяжёлая обуза, а то и проклятье. Талантливый человек всего себя должен отдавать, денно и нощно стараться, всё в эту копилку кидать, в неё ненасытную..."

   Помню, был у меня успех, все восхищались, поздравляли, а он подошёл весь такой наигранно встревоженный, сжал моё плечо, словно утешая, и сказал: "Ничего, Ваня, ничего, не расстраивайся, с кем не бывает..." Ещё много наговорил в том же духе. Словом, спустил с небес на землю, подрезал крылышки. Мне поначалу обидно было, а потом понял, что к чему.

   Ещё был случай. Тоже после удачной премьеры. "Надо, говорит, тебе остановиться, посидеть, подумать. Натяни вожжи. Ты начал повторяться. В баньку сходи, штампы смыть не мешает, шлаки поверхностные, звёздную пыль, а то ходишь, как павлин в саже..." В общем, как только у меня головокружение начиналось, так и Сергеич тут как тут.

   Так и не уловил, как Николай Сергеевич пропал. Только отвёл глаза, и вот я уже один на сцене. Ну, само собой, сразу же размечтался из театра выбраться. Но не тут-то было! Сунулся за кулисы, а там мраморная стена с позументом, и за арьерсценой -- тоже, ворота зрительного зала исчезли, как будто их и не было вовсе, и вообще хоть бы какая-то прореха на волю! Словом, замуровали меня на совесть -- хочёшь, лезь на стену, хочешь, головой об неё бейся.

   Сел я за большой праздничный стол, будь он неладен, и, обхватив голову обеими руками, с тоской уставился в зрительный зал.

   Да, угораздило меня умереть на сцене, -- думал я. -- Теперь вот живи в этом театре. Странно. Как же всё странно. Даже на своих похоронах не побываю, обидно. Интересно бы посмотреть, всплакнёт ли кто обо мне да и пожалеют ли вообще? Многим, конечно, всё равно, а некоторые, наверно, даже и обрадуются. А всё же здорово, что и после смерти жизнь не заканчивается.

   Странное меня чувство посетило. Вроде как и жалко её, жизнь беспутную, а всё же жутко интересно, что дальше будет.

   Получается, выпил довольно много, а не пьяный, и голова светлая, как никогда. Чтобы как-то скрасить одиночество, стал вслух разговаривать.

   -- Как там у Чехова в "Лебединой песне"? "Как ни финти, как ни храбрись и ни ломай дурака, а жизнь уже -- тю-тю, моё почтение. Хочешь не хочешь, а роль мертвеца пора репетировать. Смерть-матушка не за горами". Да, а мне уже и репетировать не надо. Я уже в образе.

   Подошёл я к краю сцены и заглянул в темноту зрительного зала.

 

   -- Да, прав был Антон Павлович. Господи помилуй, как жутко! Чёрная бездонная яма, точно могила. Вот где самое настоящее место духов вызывать!