Мы живем. 7

Но каж­дый из них решал эту задачу по-своему. Прошло несколько се­кунд, и Миша, будто по чьей-то команде, вынырнул и без всякого роздыха ударил вразмашку по тихой глади Алея к правому бере­гу, как уже было и в двух предыдущих заплывах, тактика не меня­лась. «Ну Миша, ну и хлюст», — слегка врастяжку и таким тоном проговорил Николай Григорьевич, что трудно было понять, чего в его голосе больше — восхищения, порицания или того и другого поровну? Между тем Миша уже вовсю праздновал в душе «побед­ный» финиш своего развеселого розыгрыша, так мне казалось. Од­нако случилось невероятное — и розыгрыш, как таковой, в пол­ной мере не удался, Мишу изобличили.

Прошли считанные секунды после того, как Миша вынырнул и, работая руками и ногами, воровато заспешил к берегу; и в тот же миг неожиданно появился из воды Геннадий Гоц, великолепный пловец, он разгадал, наверное, хитрые Мишины уловки и решил низвести их к нулю — мощным брассом пошел вдогон, в два сче­та настиг Мишу, что-то ему сказал и махом уплыл вперед, оста­вив его далеко позади; а, впрочем, ошарашенный и, что называ­ется, в пух и прах «развенчанный», Миша и не пытался угнаться за ним, он лишь тоскливым взглядом проводил его, лениво пере­вернулся на спину и тихонько двинулся следом, как бы всем ви­дом своим говоря, что теперь спешить ему некуда и незачем.

Вот в этот момент и подкатил к нашему газику, стоявшему на слегка возвышенном левобережье Алея, пропыленно-серый юр­кий «москвич», дверцы его враз отворились, и двое мужчин, вый­дя из машины, приветственно помахали нам: «Ну, как водичка? — крикнул один из них, уже держа в руках фотоаппарат, и громко (наверное, чтоб слышали мы) речитативом пропел: — С «лейкой» и с блокнотом, а то и с пулеметом...» — и мы сразу поняли: наш брат, газетчики, но кто, откуда? А он засмеялся и сказал: «Пуле­метов у нас нет, а вот «лейка» наготове. Внимание! Прошу не мор­гать и не двигаться», — и трижды щелкнул затвором.

Оказывается, кем-то уже упрежденные, они знали, кто мы и от­куда, хотя и мы в догадке своей не ошиблись: ребята были сотруд­никами алейской райгазеты — так что снимки нам гарантировались.

Помню, много лет спустя обнаружил я в своем безалаберном фотоархиве изрядно подзабытую небольшого размера, но четко отпечатанную и хорошо сохранившуюся карточку, где мы запе­чатлены вчетвером: Миша Воротников и Геннадий Гоц стоят друг против друга по пояс в воде и живо толкуют о чем-то явно весе­лом (что видно по их лицам и выразительным жестам рук), веро­ятно, смакуют детали неудачного Мишиного розыгрыша; а чуть поодаль от них, четко схваченные объективом, на бережку, среди песчаных дюн, сидим мы с Дворцовым и, глядя на разгоряченных дуэлянтов, нет, не закатываемся хохотом, но смеемся от всей души.

Позже мне казалось, что не будь этой фотографии, не сохрани­ла бы память столь живое и отчетливое впечатление от нашей по­ездки. Глянул на снимок — и все как на ладони!

А может, причина не в снимке, а в чем-то другом? Таких поездок за годы газетной работы перебывало не десятки, а сотни, запомни­лись же лишь единицы и те обрывочно и смутно, как давние сно­видения. Но эта поездка (кстати, единственная наша совместная с Дворцовым) оставила в памяти зарубку. Однажды поймал себя на мысли: именно тогда, после той совместной поездки, мы с Ни­колаем Григорьевичем сблизились и впоследствии (на протяже­нии почти тридцати лет) жили не просто как «соседи по времени», а как близкие люди, относившиеся друг к другу с большим взаим­ным вниманием, пониманием и, если хотите, даже не дружеским, а неким более глубоким и сокровенным чувством братского дове­рия. Так что любая фотография была бы тут лишь сбоку припека.

Помню, вернувшись из той веселой командировки, мы с Нико­лаем Григорьевичем, не откладывая в долгий ящик, подготовили большой очерковый репортаж о начале хлебной страды на Алтае, прямо-таки пахнущий, как мне казалось, свежим зерном и полевой

страдой, который срочно был разверстан чуть ли не на весь газет­ный разворот «Молодежки» и подписан: Н. Дворцов, И. Кудинов.

 

Не скрываю, мне было приятно такое соавторство — и в душе я немножко гордился. Думаю, Николай Григорьевич, имевший за плечами более солидный жизненный и литературный опыт, относился к этому гораздо проще и спокойнее. Так или иначе, но повторяю, личные отношения наши с той поры заметно потеп­лели, впоследствии они становились все более доверительными, а то и попросту свойскими.