Мы живем. 10

Что и го­ворить, работать в такой газете, как «Комсомолка» шестидесятых годов двадцатого века, — было великой честью и, если хотите, пределом мечтаний для многих журналистов. Не обошло и меня это чувство. Хотя в последнее время все чаще подумывал я о том, что рано или поздно придется сделать выбор: литература или га­зета? Тащить разом два одинаково тяжеленных воза и, тем более, совмещать их, эти «воза», невозможно. Впрочем, для себя выбор я уже сделал, вопрос касался лишь времени, и время это, как мне казалось, приспело. Летом 1963 года журнал «Юность» опубли­ковал мою первую повесть «Погода завтра изменится». И погода для меня действительно изменилась — вопрос «быть или не быть?» сам по себе отпал, осталось только одно: быть! В том же году на Ал­тае вышла вторая моя книга. Это, как мне кажется, и положило ко­нец всем моим колебаниям. И в 1964 году, пересилив себя, ушел я из журналистики. Навсегда! Позже я даже отказался от член­ства в Союзе журналистов, но это не значило, что я хлопнул две­рью (с чего бы такой выпад?!), нет, все сделано было по-хороше­му. А в своем коротеньком заявлении, не кривя душой, написал я, что, де, как литератор обязан, прежде всего, газетам, начиная с корабельной многотиражки «Вперед» и кончая самой любимой и популярной в стране «Комсомольской правдой» — они мне дали гораздо больше, чем я сумел им отдать... Признание это легло на душу — и осталось в душе навсегда.

И вот теперь, когда я был совершенно с в о б о д е н, уйдя, как считалось тогда, на вольные хлеба, вдруг увидел и понял, по­чувствовал всем нутром, что никаких «вольных хлебов» нет в при­роде (они лишь в нашем воображении), ибо всякий хлеб насущный добывается только трудом. и трудом нещадным. Иного челове­ку не дано! Особенно человеку пишущему.

Помню, столкнулись мы как-то с Дворцовым в издательском ко­ридоре, давно не виделись, обрадовались друг другу (во времена собкоровской моей занятости не до того было, а тут на тебе — нос к носу): «Ну, брат, это знак добрый, когда писатели встречаются здесь, в коридорах издательства, — пошутил Николай Григорье­вич, крепко встряхивая и пожимая мне руку. — Значит, жди новых книг», — подчеркнуто весело и чуточку иронично подытожил, со­щуриваясь и, казалось, просвечиваясь каждой складкой бруталь­но крупного, жесткого и по-мужицки правильного лица. Не сго­вариваясь, мы прошли в глубину коридора, к окну (насиженный издательский угол для всяких кратких и ни к чему не обязывающих разговоров), прислонились к широкому подоконнику, и Николай Григорьевич, точно угадав мои мысли, спросил: «Ну, как привы- кается к полной свободе?» И я в тон ему ответил: «Привыкается легко. А вот как будет отвыкаться.»

Он коротко покивал, пряча ухмылку: «Вот, вот, и я это же хо­тел сказать. Ты прав, излишняя свобода зачастую мешает нам, — сказал он через секунду, как бы соглашаясь со мной, хотя, кажет­ся, ничего подобного я не утверждал. — Так что иногда такую свободу не грех и укоротить — иначе ничего хорошего не вый­дет. Говорю это с оглядкой на свой опыт, — добавил он мягче, будто оправдываясь. И, чуть помешкав, спросил: — Пишется?» «Стараюсь», — слегка скрытничая, чтобы, наверное, не сглазить нынешнюю свою работу, отвечаю. «Новая повесть?» — пытли­во поглядывая из-под густых рыжеватых бровей, уточнил Нико­лай Григорьевич. «Да, тема для меня совершенно новая, — охотно признаюсь, не видя в том большого секрета. — «Городская жизнь» называется, условно, конечно...» — выложил еще одну малость. «Городская жизнь? — повторил Николай Григорьевич, по-моему, без всяких кавычек, имея в виду не название моей повести, а саму жизнь городскую и как бы взвешивая что-то в уме. И тут же сам себе подсказал: — Вот это и есть главное — чтобы работалось хо­рошо! А городская. деревенская. не в том суть. Кстати, тебе не кажется, что название немножко манерное?» — вдруг он спро­сил. «Да? — удивленно глянул я на него. — Вы так считаете? Надо подумать, посмотреть.» — озаботился я всерьез.