Мы живем. 12

Дворцов хорошо знал его, не раз с ним встре­чался, разговаривал и, похоже, под его влиянием сам обратил­ся в завзятого садовода. Ну, насчет «завзятого садовода», может, слишком сказано. Однако лицом, а точнее сказать, душой к при­роде Николай Григорьевич явно повернулся — и началом тому стало, как мне кажется, приобретение собственной дачи. Не могу точно сказать, в какую пору это случилось — то ли еще при жиз­ни Лисавенко, то ли несколько позже, когда НИИ садоводства Си­бири им. М. А. Лисавенко возглавила ученица и преемница вели­кого садовода Ида Павловна Калинина, изумительная женщина, умница и выдающийся специалист, как не раз и с каким-то осо­бым восторгом превозносил ее Николай Григорьевич. И я одна­жды, посмеиваясь, сказал ему с шутливым уколом: «Вы о ней так говорите, будто по уши влюблены?» Он ответил спокойно, ничуть не смутившись: «А вот познакомишься с Идой Павловной да по­общаешься, поговоришь с ней по душам и сам поймешь — в та­кую женщину не влюбиться нельзя.»

Впрочем, Николай Григорьевич с таким же (а может, и с еще большим) восторгом отзывался и о своей даче, в которую действительно был влюблен. «Домик у нас маленький, — говорил он, — но там и без того простора хватает. Там, на свежем воздухе, как на парном молоке, и телом крепнешь, и душа отдыхает, и вся­кий сумбур из головы вылетает вон...»

Мне довелось не однажды бывать на этой дачке дворцов- ской. Помню, как впервые шел я узкими садовыми улками-пе- реулками, держа в уме подсказку Николая Григорьевича («домик у нас маленький»), смотрел налево-направо и удивлялся сплош­ному однообразию: почти все домики казались один другого меньше, лишь изредка на общем фоне мелькали более или ме­нее солидные строения — массовые же садоводческие застрой­ки в то время строго лимитировались, так что никаких двухэта­жек да еще и с резными балконами-лоджиями, а то и с банькой бревенчатой под боком (упаси бог!) не было тогда и в помине, не могло быть.

Но даже и в этом малорослом скопище жалких строений, буд­то сверху придавленных чьей-то невидимой и могучей рукой, до­мик Дворцова выглядел немыслимо тесным и крошечным. Открыв дверь входную, я ступил через порог и сразу же оказался в ком­нате, узенькой и единственной — тут тебе и прихожая, и гости­ная, и кабинет, и спальня заодно. Справа от входа, изголовьем к торцевой стене, стоял низенький дощатый топчан, укрытый се­рым солдатским одеялом, а в противоположном углу того же тор­ца ютился маленький столик, другой мебели я не заметил; а потом и вовсе перестал замечать — не это было главным.

Дышалось тут и вправду легко. Мы вышли из домика, и Нико­лай Григорьевич приостановился, как будто к чему-то прислуши­ваясь, и тихо сказал: «Вот здесь, батенька, и живу я, роскошествую вместе с друзьями своими жданными и нежданными.» «Что это за друзья. жданные и нежданные?» — любопытствую. Он по­смеивается: «Это я их так называю, крылатых своих друзей. Вон послушай, — приложив палец к губам, насторожил меня. — Мо­лодые скворцы бормочут, переговариваются. Между прочим, скворцы не хуже попугаев умеют подражать человеческим го­лосам». «Да ну?! — искренне удивляюсь. — Никогда не слышал».

«О, брат, — подхватывает Николай Григорьевич, — скворцы, пря­мо скажу, народ деловой, работящий, время даром не тратят... не то, что воробьи — у тех вечный базар и шумиха-неразбериха. А вот длиннохвостые трясогузки другой коленкор, культура дру­гая.» — говорит, усмехаясь, и такие подробности о желтых тря­согузках выдает — диву даешься.

Нет, таким Дворцова я не знал, а этот Дворцов был для меня от­крытием. «Вот как природа может образовать и даже в корне из­менить человека!» — думалось тогда, под впечатлением той изу­мительной нашей встречи.

Однако вскоре повернулось так, что эпизод этот дачный пока­зался лишь куцым и бледным предвестием событий гораздо бо­лее значимых. А началось все с телефонного звонка. Звонила Ка­ролина Ивановна Саранча, редактор нашего издательства, и очень просила отрецензировать новую повесть Дворцова.