Видение лица. 7

 

Хоз, «светлый двойник», — кто-то потусторонний. «Так кто ж ты, нако­нец?» Если «темный» — часть силы зла, то «светлый» — часть силы добра? Посланник добра? Ему подвластно время. Сквозь «курчавость» мерцало лицо мудреца. Огромный высокий лоб «всемирного значения» перетекал в череп, нацеленность цепкого взгляда словно управляла большой красивой головой. Лицо превращалось. То это капризный, раздраженный «психую­щими пустяками» владыка, то озорной «дошкольчатник, пионер и октябрист нового мира», то тихий младенец, ко­торому только предстоит распознать «вещество жизни». То он вдруг закры­вал глаза и вроде бы засыпал под баю­канье Интергом.

Антон Павлович Чехов в одном из писем Суворину когда-то угадал «вдаль» то, что играл Галко: «Мне ка­жется, что жить вечно было бы так же трудно, как всю жизнь не спать». Хоз у Галко устал от бессонницы бессмер­тия, от вечного труда бодрствования. Когда дедушка станет в «Избушках» рядовым счетоводом и на какое-то время освободится от вечности, он страстно захочет пожить жизнью смертного человека, «смирно зараба­тывать свои трудодни».

Прибыли Хоз с красавицей деви­цей не столько на вокзал, сколько на необычный склон, сферическую по­верхность земного шара, в сектор рус­ского пространства. В начальном эпи­зоде встречи советскими писателями странной пары декорация напоминала округлые, «грудные» контуры плане­ты Земля, как на картинах Петрова- Водкина.

И вот Хоз, циник и ворчун, превра­щался в Дон Кихота, рыцаря, идущего на подвиги в честь Прекрасной Дамы. Он влюблялся в смуглую южную де­вушку Суениту и уезжал за ней в кол­хоз «14 Красных Избушек». Суенита Ивановна, Прекрасная Дама в темных струящихся одеждах, — председатель пастушьей артели на берегу Каспий­ского моря. И юная мать первенца- сына.

В страшной, экспрессионистско­го крика пьесе о голоде 30-х годов ХХ века спектакль начинал искать тихий призыв к любви. И с помощью Хоза находил. Влюбленный старик все время действия не переставал раз­глядывать «советское дитя» Суени- ту, приближаясь-отдаляясь, пытался ощутить ее теплое свечение, стараясь за худой плотью и «кровавой» оболоч­кой увидеть ядро жизни, проникнуть в самую сердцевину, потаенную глуби­ну любви. Ее любви не только к сыну, но и ко всем чумоватым колхозникам. Любовь и страдание в «дитя-матери» прорывались сквозь утомление, угаса­ние белого света. О любви-спасении «зачумленных» обитателей колхозно­го пространства Хоз будет горевать и тосковать.

Как великий грех изгонял он из мира любовь-наслаждение. И потому душил Интергом, приехавшую в «Из­бушки» «радикально ласкаться». Он сначала уничтожал именно «халтуру любви», Интергом-блудницу, затем — халтуру писательства, идеологические превращения женщины, Интергом, перековавшейся в марксистку. Как ве­ликое чудо утверждал он любовь- материнство. И потому Прекрасная Дама становилась для рыцаря вечно­сти новой Мадонной, девушкой- матерью, огромным существом, в ко­тором скрыт весь Божий мир.