не ответил. 2

 

Я не помню, чтобы я терял сознание. Но очнулся сидящим на скамье, там, где прежде сидела Олечка, руки у меня были связаны сзади (скотчем, сразу сообразил я), голова почти не болела, болела спина. Кажется, там была даже кровь, я упирался позвоночником во что-то острое, в гвоздь или крюк в стене.

    Пива, — глухо сказал я.

Волатова я увидел не сразу, он ходил весь растрепанный, и рубаха была раздер­нута на нем едва ли не до пупа. Может, мы с ним дрались? Нет, этого я не помнил.

    Налей ему, — велел он Олечке.

Та беспрекословно бросилась выполнять указание художника.

Я махнул несколько глотков с жадностью, больше же пить не мог.

Грудь моя была в бурой запекшейся крови, увидел я.

Волатов подступил ко мне с диктофоном, который он засовывал мне едва ли не в рот.

    Сам будешь рассказывать или вопросы задавать наводящие? — грозно спро­сил он.

    Послушайте... — слабо сказал я.

    Мандула тебя слушает, — ответил тот. — Ей все рассказывай!

    Не надо так близко держать, — попросил я. — Звук выйдет некачественный.

    Некачественный? — вздохнул он и отвел диктофон подальше. — Нам нужен ка­чественный. Ну, что — вспомнил?

    Что вспомнил?

    Белоостров, например.

    Белоостров?

Размахнувшись, он ударил меня в скулу. Я взвыл. Но не от удара, гвоздь (или крюк) сзади впился мне в спину, именно он вызывал мои страдания. Олечка, сто­явшая позади Волатова, вздрогнула, как будто ударили ее.

    Дождь, Белоостров, третьего дня. — настаивал художник. — Сильный такой дождь!

    Да, третьего дня был дождь, — припомнил я. — С утра и до ночи.

    И синий «пежо»!..

    Синий «пежо»?

Он снова ударил меня.

    Не бей его, Игорек, не надо, — тихо попросила Олечка.

    Белоостров, шоссе, дождь, синий «пежо» и ты за рулем, вспомнил?

    Дождь, да, дождь! Но не Белоостров — дом.

    Третьего дня? Где ты был третьего дня?

    Дома. Был дома, смотрел на дождь.

    Почему дома — не на работе?

    Болел, был болен!.. Хотел пойти, но потом.

    Кровь пошла носом?

    Пошла.

 

Волатов ударил меня сильнее прежнего. Я глухо застонал. Я приподнял руки за спиной и ухватился за торчащий из стены гвоздь. При следующем ударе худож­ника тот мог бы проткнуть кожу и мышцы и пробить мне, положим, легкое. Я ощу­пал гвоздь, у того была сбита шляпка, и еще был заусенец, очень острый, именно он рассадил мне спину в кровь.