не ответил. 5

 

  Лешка, я же Андрюху Макарова послала, ты все-таки сам поехал? — ответила Тамара. — Тебе уже лучше?

  Это не Лешка, это — Андрюха. А Игорек твой набросился на меня, я тут чуть кони не двинул по твоей милости.

  Так, Пигольцев, — несколько суше сказала Тамара. — Во-первых, я на радио тридцать лет работаю, и делать из меня дуру, которая не отличит твой голос от Ан- дрюхиного, не надо. Во-вторых, Игорька я знаю с пятнадцати лет, и он даже муху не способен обидеть.

  Я не Пигольцев! Я — Макаров, Макаров!.. — крикнул я. — Он был пьян, Во- латов твой, он набросился на меня, обвиняя, что я изнасиловал его жену. Я те­перь весь в крови, он меня чуть не прикончил!..

  Леша, жена Волатова умерла десять лет назад, и с тех пор у него не то что жены, но даже и женщины, думаю, не было. Все, извини, у меня совещание. После поговорим!

   Последний вопрос! — крикнул я.

   Ну, — сказала Тамара.

   Я был третьего дня в Белоострове?

  Забыл, что ли? В Белоостров как раз Андрюха Макаров ездил, не ты! Отлич­ный материал оттуда привез, кстати. Завтра в эфир пойдет! Все, пока!

Я стоял неподвижно. Я не знал, что сказать или подумать. Мансарда, эта про­клятая мансарда подобрала меня под себя, она изогнула меня, перевернула, пере­корежила, поставила на другие рельсы. Мне уж никогда не выйти отсюда непере­иначенным, непереплавленным, непорабощенным.

Олечка прижалась ко мне сзади.

   Лешенька, — сказала она, — ты правда меня не помнишь?

Я медленно обернулся.

  Я на два курса младше была, потом вообще университет бросила. А ты вот теперь знаменитость!.. И еще вечер новогодний, помнишь? Мы целовались!.. Как же было замечательно!.. Я ведь любила тебя. Я, это — я, Олечка Заикина! Теперь вот — Волатова. Лешенька!..

  Заикина? Волатова? — растерянно спросил я. — А что ж про тебя тогда Тамара не знает?

  Тамара — моя тетка родная, мы скрывали от нее, мы от всех скрывали, ни­кто не знал. А Игорек еще как выпьет, так тоже начинает: кто ты такая, мол? Я знать, мол, тебя не знаю! Так вот и жили! Но вообще-то он, как говорится, боготворил меня. Пылинки сдувал. Последняя любовь Пикассо.

   А картины его, значит, ты попалила?

  Да сам он. Всё во двор вынес, на куски порезал, сложил аккуратно да и пожег. Потом сидел, плакал, а я его утешала. Что с человеком делается? Старость, наверное.

Тут захрипел Волатов, мы с Олечкой разом обратились в его сторону. Он заер­зал на скамье и вдруг с коротким стоном сдернулся с гвоздя, на который он и впрямь напоролся изрядно. Скамья была в крови, густой, почти черной. Волатов стал на карачки и медленно пополз в нашу сторону.

     Пива дайте, сволочи!.. — болезненно сказал он.

 

     Дай ему пива, Лешенька, — велела женщина.