Санаторий на ранчо.

статья предоставлена тех. центром

При том, что реальные ценители красивого бокса были обманутыми в личных самых оптимальных ожиданиях, приняли такое событие как настоящее спланированное  надувательство. А и вправду. В том случае, если не воспринимать все, что было додумано безграничной репортерской фантазией, данный бой выдался ужасно нудным. При том, что действующий чемпион буквально уложил на пол за минуту претендента на чемпионство, а затем повернулся спиной к нему, сказав: «Мне кажется, что он уже труп», а затем протянул секунданту руку, дабы он снял перчатку.

Таким поступком можно пояснить следующий факт, на утро следующего дня на перроне славно известного вокзала Сан-Антонио вышел буквально полный набор пульмановского вагона из огорченных и разочарованных пассажиров, на которых можно было отчетливо увидеть галстуки пестрых цветов, в жилетах, сшитых согласно последним модным трендам.

Кроме того, это частично поясняет и ужасное состояние Мак-Гайра по кличке «Сверчок», который буквально выскочил на перрон, одновременно с этим разразился своим сухим, отлично известным для жителей Сан-Антонио кашлем, что так похож на лай.

И все же, произошло так, что одновременно с этим по перрону этого же вокзала в городке Сан-Антонио шел скотовод Рейдлер Кертис, родом из округа – пускай пребудет с ним Господнее благословение! – Нуэеес.

Кертис поднялся чуть свет, так как очень торопился домой и хотел попасть на поезд, следовавший утром в южном направлении. Замедлив шаг возле зашедшегося в кашле Мак-Гайра, он протянул с характерным техасским акцентом:

– Что, плохо тебе, бедолага?

– Проваливай, Телеграфный Столб! – вскинулся на обозвавшего его «бедолагой» техасца «Сверчок» Мак-Гайр. – Я не звонил.

В прошлом – боксер легчайшей категории (веса пера, как говорят репортеры спортивных журналов), а нынче – жучок, жокей, завсегдатай всех злачных мест и специалист в три листика, он снова зашелся кашлем на перроне вокзала.

Терпеливо пережидая приступ кашля, техасец с любопытством озирался на заполнившие перрон толстые сигары, короткие пальто и белые шляпы.

– Ты, стало быть, с севера, парень? – спросил он, когда приступ поутих. – Прокатился посмотреть бокс?

– Бокс! – вспыхнул «Сверчок». – Игра в бирюльки! Уложил соперника быстрее, чем доктор укладывает в могилу больного. И это – бокс! – Он снова закашлялся, но продолжал, как бы в раздумье: – И ведь верный же был выигрыш! Теперь – все! Больше я на эту удочку не поймаюсь. Но какова была приманка – и Рокфеллер бы клюнул. Я ведь на что ставил? – На то, что он не продержится трех раундом! Все, до последнего цента, вложил, и даже запах опилок чуял уже в том кабаке, что сторговал на Тридцать седьмой улице. И на тебе! Ну, Телеграфный Столб, хоть вы поразмыслите: каким надо быть балбесом, олухом, чтобы всадить все свои сбережения в одну схватку двух обормотов?

– Что да, то да, – с готовностью подтвердил техасец. – Особливо, если денежки пропали. Но сейчас иди-ка ты в гостиницу, приятель. Кашель у тебя плохой. Легкие?

– Именно, черт их подери! Подхватил подарочек. Доктор сказал, что осталось мне с полгода. Ну, может с год, если переменю галоп и попридержу себя. Вот я и хотел остепениться, наконец, и где-нибудь осесть. Может, потому я и поставил на пять против одного всю припасенную железную тысячу долларов. Выиграй я – и кафе на Тридцать седьмой стало бы моим. Кто же мог себе даже представить, что дубина ляжет в первом раунде?

– Что ж, не повезло тебе, – отозвался могучий скотовод, глядя на миниатюрного Мак-Гайра, – ничего тут не поделаешь. Ступай-ка ты в гостиницу. Здесь есть «Маверик», и «Менеджер», и…

– Да-да, – в тон ему отвечал Мак-Гайр, – их тут целая куча! Вы же слышали – я проиграл. Все мое состояние – вот эти штаны и десять центов в их кармане. А может, – передразнивая собеседника продолжал «Сверчок», – мне полезно для здоровья отправиться в Европу на собственной яхте?.. Газетчик, «Экспресс»!

Бросив мальчику монету, он схватил газету и погрузился в мрачное изучение репортерских историй о своем Ватерлоо.

Техасец взглянул на свои золотые часы и прикоснулся к плечу Мак-Гайра.

– Пошли, сынок, – промолвил он. – До отправки поезда всего лишь три минуты.

– Вы, – саркастически произнес Мак-Гайр, – очевидно, видели, как я сорвал куш после того как сказал, что у меня нет ни цента? Идите-ка своей дорогой, дружище.

– Мы поедем с тобой на ранчо, малыш, и ты там будешь жить, пока не пойдешь на поправку, – сказал Рейдлер. – Через пару месяцев ты и думать забудешь про свою хворь. – Без видимых усилий, одной рукой, он приподнял собеседника и потащил его к вагону.

– А платить я буду чем? – пытаясь освободиться, спросил тот.

– За что платить? – удивился техасец. Озадаченные, они уставились друг на друга. Мысли их побежали в разных направлениях, как шестеренки зубчатой передачи.

Люди на перроне оборачивались на них. Пара привлекала внимание редкостным сочетанием противоположностей. Ростом чуть больше пяти футов, Мак-Гайр одинаково легко мог сойти и за дублинца, и за уроженца Йокогамы. Шрамы на лице, сухое, побывавшее во многих переделках, тело, острый взгляд, упрямый подбородок – этот парень не был чем-то необычным в этих местах. Кэртис Рейдлер был явно не отсюда. Его взрастила почва иная. Высокий, косая сажень в плечах, он и нравом был душа нараспашку. Этот тип еще не получил широкого представления на полотне, ибо картинные галереи для них слишком миниатюрны, а кино в Техасе пока редкость. Образ техасца, соединившего в себе Запад и Юг, могла бы, пожалуй, представить фреска – нечто спокойное, огромное, не стесненное рамой.

Поезд все дальше забирался к югу. Леса сменялись зелеными просторами прерий, с живописно разбросанными на них темными купами деревьев. Начиналась страна ранчо, собственность коровьих королей. 

Мак-Гайра не покидала настороженность. Забившись в угол, он с недоверием прислушивался к разговорам техасца, пытаясь разгадать его тайные замыслы. Мысль о бескорыстном участии в его уме не возникала. «Он и не фермер, и не жулик, – рассуждал про себя Мак-Гайр. – Кто ж он тогда? Берегись, «Сверчок», – не крапленые ли у него карты? Теперь уж, правда, деваться некуда. С чахоткой и пятью центами в кармане, сиди и поглядывай, что у него на уме».

Миль за сто от Сан-Антонио они пересели в поджидавшую Рейдлера таратайку, проехали тридцать миль еще и добрались, наконец, до места назначения. Путь их пролегал через ликующее раздолье саванны, где каждая рощица, каждый куст служил Рейдлеру верной приметой. Воздух благоухал ароматами полевых цветов, пьянил, как вино, и освежал, лучше сельтерской. Здесь-то Мак-Гайру и мог бы открыться настоящий смысл его пленения. Но, угрюмо внимая словам скотовода, он видел вокруг себя лишь безлюдную пустыню.

«Что же он удумал? – терзало его неотвязное сомнение. – В какую аферу хочет втянуть меня этот здоровяк?» Среди необъятных, ограниченных только линией горизонта, просторов Мак-Гайр судил людей по меркам обитателей тесных кварталов городов. 

Неделю назад Рейдлер, проезжая прерией, наткнулся на больного, жалобно мычащего, отбившегося от стада теленка. Одной рукой, не спешиваясь, он подхватил его, перекинул через седло и передал на попечение ковбоям у себя на ранчо. Точно так же поступил он и с больным Мак-Гайром. Для него он тоже был таким теленком – больным, беспомощным, нуждающимся в заботе и поддержке. Уже седьмым по счету, подобранным им на улочках Сан-Антонио, куда, в надежде на целебное воздействие озона, стекаются чахоточные больные. Пятеро из них выздоровели и со слезами благодарности простились со своим спасителем. Шестой попал на ранчо слишком поздно, но, отмучившись, обрел вечный покой в тени раскидистого дерева в тихом уголке сада.

Не удивительно, что появление очередного больного восприняли на ранчо буднично. 

– Наконец-то мы дома, – радостно произнес Рейдлер, водворив Мак-Гайра на веранду, окружающую четыре комнаты дома на ранчо Солето – лучшего дома во всей округе. Дом в один этаж был выстроен из привезенного сюда за сотню миль на лошадях кирпича. Пестрая картина из собак, лошадей, повозок, седел, ружей и ковбойских принадлежностей поразила око проигравшегося столичного спортсмена.

– Ну и дыра! – воскликнул Мак-Гайр и повалился на пол в приступе безудержного кашля.

– Устраивайся поудобнее, сынок, – ласково проговорил техасец. – В этой комнате ты и будешь жить. Что нужно – спрашивай без всякого стеснения. Дом, конечно, не шикарный, но зато на воле – благодать, а это для тебя сегодня важнее всего.

Комната, отведенная хозяином ранчо Мак-Гайру, находилась в восточном крыле дома. Чисто вымытый, хоть и не застеленный, пол, на окнах – белые, колышущиеся под свежим ветром занавески. Со стен на посетителя смотрели несколько искусно вычиненных голов оленьих и одна – кабанья. В центре комнаты – плетеное кресло-качалка, два стула и длинный стол, заставленный трубками и табаком, газетами, шпорами, ружейными патронами. В углу находилась складная парусиновая кровать. «Резиденция, достойная наследника престола», – говорили об этой комнате окрестные жители. Мак-Гайр, увидев ее, ухмыльнулся. Достав свои пять центов, он подбросил их вверх, к потолку. 

– Все, что осталось от моих сокровищ! Можете меня даже обыскать. И кто будет за это платить? 

Немного помолчав, Рейдлер взглянул прямо в глаза Мак-Гайру.

– Буду благодарен, если ты больше не будешь со мной заводить разговор о деньгах. Я не беру платы со своих гостей, да им и не приходит в голову мне ее предлагать. Ужин подоспеет где-то через полчаса. В этом кувшине – вода, а в красном, что висит на веранде, – похолоднее, чтобы пить.

– А звонок? – спросил, оглянувшись, Мак-Гайр.

– А зачем? – с недоумением спросил Рейдлер.

– Чтобы звонить. Когда понадобится помощь. Я же не просил, – закричал он в бессильной злобе, – вести меня сюда! Не выпрашивал у вас денег! Не пытался разжалобить – вы сами ко мне прицепились! Мне тяжело передвигаться! Я болею! А здесь на сотню миль ни коридорного, ни коктейля? О, дьявол! Ну и влип же я! – Повалившись на кровать, Мак-Гайр расплакался.

Подойдя к двери, Рейдлер позвал молодого краснощекого слугу-мексиканца и обратился к нему по-испански:

– Помнишь, Иларио, я с осени обещал тебе место vaquero? Так вот. Это мой друг. Он очень болен и нуждается в уходе. Будешь за ним смотреть. А когда он выздоровеет или… когда он выздоровеет, я сделаю тебя на vaqueron, а mayordomo. Esta bueno? Хорошо?

Mil gracias, Senor! Спасибо! – радостно согласился мексиканец.

Минут через десять Иларио явился к Рейдлеру с поклоном от Мак-Гайра (Рейдлер отнес это на счет любезности мексиканца) и сообщением: гость требует горячую ванну, гренки, лед, джина с сельтерской, парикмахера, пачку сигарет, свежую газету и дать телеграмму.

– Вот, – достал Рейдлер бутылку виски, – отнеси нашему гостю.

Так и установился на ранчо террористический режим. На первых порах гость напропалую хвастал перед съезжавшейся со всей округи поглазеть на него ковбоями. Для них он был существом из другого, неведомого им, но такого волнующего мира! Их поражало в нем все – дерзость языка и мысли, боксерское мастерство и воспоминания о своих подвигах, откровения об изнанке жизни профессионального спортсмена. Они поражались его речи, щедро пересыпанной неслыханными ранее жаргонными словами, забавляясь ею и ей удивляясь.

Новый мир, как это ни удивительно, вовсе не занимал Мак-Гайра. Законченный эгоист по своей натуре, он не замечал величественных просторов прерий, тишины звездных ночей. Все прелести раннего утра не могли оторвать его от розовых страниц спортивного издания. Его девизом было – прожить на шармачка, пределом мечтаний – кабак на Тридцать седьмой.

Через пару месяцев он начал одолевать всех жалобами на свое здоровье. Постепенно, он превратился в кошмар всего ранчо. Днями напролет сидел он, забившись в свой угол, жалуясь на свою судьбу, хныча и проклиная все на свете. Жалобы сводились к одному: его насильно ввергли в этот ад кромешный, где он погибает от отсутствия уюта и ухода. Но с виду он менялся мало. Худоба его достигла предела, и больше отощать он уже просто не мог. На скулах, остро выступающих над впалыми щеками, играл лихорадочный румянец, и казалось, что термометр мог бы зафиксировать жар, а прослушивание установить наличие у пациента только одного легкого. 

Иларио, для которого обещанное повышение было большим искушением, прислуживал ему безропотно. Все распоряжения больного выполнялось им тотчас же. Окна были плотно закрыты, шторы опущены, приток свежего, целебного дл больного воздуха прекращался. Комната утопала в табачном дыму, и всякий, кто бы ни приходил к Мак-Гайру, выслушивал его побасенки, задыхаясь от дыма.

Удивительнее же всего казались окружающим отношения хозяина дома с его гостем. Словно капризный ребенок третирует своего излишне добродушного отца, так и больной третировал своего спасителя. В отсутствие техасца Мак-Гайра одолевала тоска, и он уединялся в своем тоскливом одиночестве. Но лишь только Рейдлер возвращался, больной осыпал его саркастическими упреками. Непостижимым казалось и поведение самого Рейдлера. Создавалось впечатление, что он и сам в конце концов поверил в справедливость упреков своего подопечного, смиренно перенося все его нападки.

– Надо было бы тебе больше бывать на свежем воздухе, сынок

 

– Свежий воздух – лучшее для тебя лекарство сынок, – сказал однажды Рейдлер Мак-Гайру. – Для прогулок я бы дал тебе свою таратайку. А еще лучше – поживи с ковбоями на выгоне. Воздух и близость к земле живо тебя вылечат. Знавал я одного беднягу – болел похлеще тебя, а заблудился как-то на Гвадалупе, поспал на голой земле и пожил на овечьем пастбище, так живо выздоровел. Или вот катайся верхом. Есть для тебя подходящая лошадь.

 

– За что же вы меня со свету сживаете? – взвился Мак-Гайр. – Просил я вас привозить меня сюда? Принуждал к этому? А теперь, значит, поезжай на выгон? Взяли бы, да без лишних церемоний просто пырнули ножиком! Я ноги еле таскаю! Мне ребенок надает тумаков – я и увернуться-то не сумею, а он – «Скачи верхом»! Все ранчо ваше проклятое, оно меня здесь доконало. Есть – нечего, смотреть – не на что, говорить – не с кем, кроме этих вот троглодитов, не умеющих отличить боксерскую грушу от салата из омаров!

 

– Тут, конечно, скучновато, – стушевался Рейдлер. – Всего вдосталь, но все обычное. Но, если надо чего, ты скажи. Ребята их города привезут все, что ни попросишь.

 

Ковбой Чэд Мерчисон первым заговорил, что Мак-Гайр – обманщик и симулянт. Он привез для больного виноград, проделав тридцать миль и дав при этом еще и четыре мили крюку. Посидев несколько времени в прокуренной комнате, он, выйдя оттуда, без лишних церемоний прямо заявил хозяину.

 

– У него рука – алмаз, – сказал Чэд. – А когда он продемонстрировал на мне один из своих боксерских приемчиков, я думал, меня жеребец лягнул. Вас бессовестно обманывают, Кэрл. Этот проходимец бессовестно вас дурит, чтоб остаться здесь подольше.

 

Простосердечный скотовод, однако, не внял его словам, а если спустя несколько дней он и подверг больного медосмотру, то случилось это как-то само собой.

 

– Однажды в полдень к ранчо подъехали двое, зашли в дом и, как то водится в этих краях, остались обедать. Одним из приехавших был доктор из Сан-Антонио, имевшим репутацию даже и медицинского светила. Возвращался он от какого-то коровьего магната, угодившего под случайный выстрел и нуждавшегося в его дорогостоящих услугах. Когда обед уже подошел к концу, Рейдлер отозвал доктора в сторонку и, тыча ему в руку двадцать долларов, попросил осмотреть Мак-Гайра:

 

– Очень ли он плох, – рассказал Рейдлер о своих подозрениях на скоротечную чахотку, – и что для него можно сделать.

 

– А я вам сколько должен за обед? – проворчал, глядя на хозяина поверх очков, доктор. Рейдлер спрятал свои деньги обратно в карман, а врач направился в комнату больного. Сердобольный скотовод уселся на кучу громоздившихся в углу веранды седел. Он с покорностью ждал медицинского приговора, твердо решив проклясть себя, если таковой окажется неблагоприятным.

 

– Малый ваш, – сказал доктор, бодрым шагом покидая комнату Мак-Гайра, – здоров как бык! Легкие – как свеженапечатанный доллар. Температура, пульс, дыхание – в норме. Никаких признаков чахотки. Бактериологического анализа я, разумеется, не делал, но в том, что у него нет туберкулеза – ручаюсь. Ему не повредили даже дым и спертый воздух. Что? Он кашляет? Ну так сообщите ему, что делать это не обязательно. Что для него можно сделать еще? Отправьте его устанавливать телеграфные опоры или объезжать диких лошадей. – И, попрощавшись с хозяином, доктор умчался в даль.

 

Сорвав листик с растущего у перил куста, Рейдлер задумчиво принялся его жевать. 

 

Следующим утром старший загонщик Росс Харгис собрал во дворе своих ковбоев. Близилась пора клеймения скота, и надо было отправляться в лагерь. Когда все уже были готовы к отбытию, Рейдлер попросил немножко подождать. Из конюшни вывели еще одну оседланную и взнузданную лошадь. Рейдлер подошел к комнате больного и распахнул дверь настежь. Мак-Гайр лежал в кровати и, по своему обыкновению, курил. 

 

– Вставай! – голос скотовода прозвучал отрывисто и четко, словно звук охотничьего рожка. 

 

– Что случилось? – спросил ошеломленный Мак-Гайр.

 

– Одевайся, и быстро! Обманщика в своем доме я не потерплю. – Одним рывком он стащил Мак-Гайра с кровати. 

 

– Потише, приятель! – в ярости заорал Мак-Гайр. – вы что, совсем рехнулись? Я же болен! Подохну, если тронусь с места! Просил я вас, что ли… – заныл было он на привычный манер.

 

Одеваться, немедленно! – повысил голос Рейдлер.

 

Не сводя взгляда с грозного техасца и бормоча про себя проклятия, Мак-Гайр кое-как оделся. Схватив его за шиворот, Рейдлер выволок его во двор, к ожидающей у ворот лошади. Ковбои, разинув рты от изумления, подались в седлах.

 

Забирай его с собой, Росс, и приставь к работе! – сказал Рейдлер старшему загонщику. – Вы знаете, ребята, – продолжал он, обращаясь уже ко всем ковбоям, – я с открытой душою делал для него все, что был в силах. Лучший врач Сан-Антонио вчера осмотрел его и сказал, что здоров он как бык!

 

– Вот ведь что! – процедил Мак-Гайр, глядя на скотовода с какой-то странной улыбкой. – Значит, старый филин признал меня здоровым? Он заявил, что я притворяюсь, что ли? А вы, значит, думали что я симулянт и подослали его проверить. Послушайте, дружище, я часто грубил, согласен, но ведь это было так… Побывай вы разок в моей шкуре… Да, я забыл… Я ведь здоров как бык… Так решил доктор. Ладно, приятель, я вам отработаю. Вот ведь как вы со мною сочлись!

 

Легко, словно птица, он вскочил на коня и схватил перекинутый через луку хлыст. «Сверчок», пришедший некогда на сенсационных скачках в Хоторне первым к финишу, снова оказался в седле. 

 

Мак-Гайр летел впереди вырвавшейся из ворот ранчо кавалькады, под одобрительное гиканье скакавших в клубах поднятой им пыли ковбоев. 

 

Но уже через милю постепенно он начал отставать, а когда всадники, миновав пастбища, оказались в густых зарослях чапараля, и вовсе плелся в хвосте. Забравшись в заросли, он придержал узду, вытащил платок и поднес его ко рту. Платок окрасился цветом крови. Забросив его в разросшийся кустарник, он направил своего коня вдогонку за ковбоями. 

 

В тот же вечер Рейдлеру пришло письмо. Писали ему из Алабамы, в одном из городков которой он родился. Скончался кто-то из его близких, и Рейдлер должен быть отправиться в путь, чтобы принять участие в разделе имущества. Утром, чуть свет, бархатные колеса его таратайки снова торили его путь к станции. 

 

Назад Рейдлер смог вернуться только спустя два месяца. Ранчо опустело. В нем он застал только слугу-мексиканца – Иглесио оставался в его отсутствие ухаживать за домом. Давая отчет вернувшемуся хозяину о делах, юноша упомянул и о клеймении. Оно продвигалось с трудом. Ураганы разметали стада, и собирать их приходилось едва ли не по всей прерии. Сейчас же лагерь находится милях в двадцати от усадьбы, в долине Гвадалупы.

 

Да, кстати, – сказал вдруг Рейдлер. – А как тот малый, которого я велел Россу взять с собою в лагерь, Мак-Гайр? Он хоть работает?

 

– Точно не скажу, – отвечал мексиканец. – Сейчас ковбои нечасто наведываются на ранчо. Молодые телята нуждаются в присмотре и вообще доставляют немало хлопот. Нет, про него ничего не говорили. Да, наверное, и в живых-то его уж давно и нет!

 

– Что ты несешь! – рассердился хозяин. – С чего это вдруг – нету в живых?

 

– Уж очень он болел, когда уезжал отсюда, – отвечал мексиканец. – Я думал, что он вряд проживет хоть месяц.

 

– Чушь! – проворчал недовольно скотовод. – Он, как я посмотрю, и тебя сумел облапошить. Лучший доктор Сан-Антонио, осмотрев его, заявил, что он здоров как вон та коряга.

 

– Так доктор сказал? – ухмыляясь, переспросил мексиканец. – Да он и не видел-то даже Мак-Гайра!

 

Говори без загадок! – распорядился Рейдлер. – Что ты мне голову морочишь?

 

– Когда этот врач вбежал в комнату, Мак-Гайра в ней не было. Он в это время пил воду на веранде. Доктор схватил меня и давай выстукивать по мне пальцами. Здесь вот стучал и здесь. – Иларио провел ладонью по груди. – Зачем стучал, я так и не смог понять. Затем он прикладывался ухом и все что-то прислушивался. А зачем слушал? Непонятно. А потом вдруг как схватит меня за руку и давай ее ощупывать – вот здесь и вот здесь. Потом сунул мне в рот стеклянную трубочку и что-то там высматривал. А затем приказал мне считать вслух двадцать, тридцать, сорок. Так я и не понял, – в недоумении закончил свой рассказ Иглесио, – к чему все это он делал? Я подумал, может посмеяться хотел?

 

Рейдлер, не найдясь что ответить на вопрос простодушного слуги, только и спросил, какие лошади есть дома? Велев оседлать пасущегося за сералем Пайсано, он уже через несколько минут во весь опор мчался переплетающимися, словно макароны, лентами дорог. С замирающим сердцем он подъехал к лагерю, раскинувшегося возле самой излучины реки. Терзаемый смутными предчувствиями, он уже мнил себя невольным убийцею Мак-Гайра. 

 

Лагерь был пуст. Только повар в ожидании ковбоев сновал вокруг уставленного жестяными кружками для кофе стола, раскладывая по тарелкам огромные куски жареного мяса. Подойдя, Рейдлер долго не мог заставить себя задать мучивший его вопрос.

 

А что, Пит, – издали начал он. – Благополучно ли в лагере? 

 

– Да как сказать, – спокойно отвечал повар. – Дважды оставались без провианта. Ураган разметал скот – пока его собрали, все чащобы облазили на сорок миль вокруг. Надо бы кофейник новый купить. Москиты нынче совсем уж озверели. 

 

А ковбои… никто не болен?

 

Упрекнуть Пита в излишнем оптимизме было трудно. Да и вопрос о здоровье ребят граничил со слюнтяйством. Удивительно, что исходил он от хозяина.

 

– Те, что остались, – проговорил он наконец, - приглашать себя дважды к столу не заставляют.

 

– Те, что остались? – с хрипотцой повторил Рейдлер. Оглянувшись, он невольно поискал взглядом могилу своего несчастного гостя. Его воображение уже рисовало белое каменное надгробие, вроде тех, какие он видел совсем недавно в Алабаме. Но, опомнившись, он тут же прогнал от себя эту мысль, как совершенно нелепую.

 

Я и сказал, – ответил Пит. – Те, что остались. За два-то месяца каких только перемен не случится среди ковбоев. Кого-то из них в лагере уж точно нет.

 

– А этот малый, – собрался с духом Рейдлер, – что я послал к вам в лагерь, Мак-Гайр… Он, случайно, не…

 

Послушайте, – прервал его повар, поднявшись во весь свой рост с ломтями кукурузного хлеба в каждой руке. – И хватило же у вас совести такого больного парнишку прислать в ковбойский лагерь! А этот ваш хваленый доктор, не сумевший распознать, что парень уж одной ногой в могиле! По-хорошему, за такой диагноз надо бы с него всю шкуру спустить подпругою с медными бляшками. Но уж и боевой ваш малый! Скандал, да и только, что он выкинул в лагере! По прибытии, в первый же вечер ребята вздумали было посвятить его в «ковбойские рыцари». Росс Харрис, как водится, прошелся разок по нему кожаными гетрами. И что же, по-вашему, делал этот парнишка? Сорвался с места и вздул Росса. Ну да, Росса Харриса. Так, что больше и не надо. Всыпал ему крепко, задал хорошую трепку! Росс было поднялся, но тут же прилег снова. А Мак-Гайр лицом повалился в траву и захаркал кровью, кровохарканье – вот его болезнь, так и передайте вашему доктору! Целых восемнадцать часов пролежал он лицом вниз, и никто не мог его даже сдвинуть с места. Но за дело взялся Росс Харрис, а он очень любит всех, ком удалось задать ему трепку. Прокляв всех лекарей на свете от Китайландии до Гренландии, он вместе Джонсоном Зеленою Веткой перетащил его до палатки и принялся пичкать сырым мясом и виски.

 

У парня, однако, не было в планах поправляться. В ту же ночь он удрал из палатки и опять закопался в траву. Лицом вниз, как и прежде. А тут еще и дождь пошел. «Пошли вы! – говорил он всем. – Я хочу спокойно помереть. Он назвал меня симулянтом и обманщиком. Ну и отцепитесь от меня!»

 

– Так он провалялся две недели, – продолжал Пит. – Слова ни к кому не промолвил, а затем…

 

Подобно удару грома, топот сотряс напоенный ароматами прерии воздух, и дюжина кентавров, ворвались, вылетев из чащи, в лагерь.

 

Пресвятые драконы и гремучие змеи!! – возопил, мечась в разные стороны, Пит. – Если я не подам ужин в срок, ребята мне голову оторвут!

 

Но Рейдлер его уже не слышал. Его взгляд был прикован к загорелому миниатюрному пареньку, который, залихватски улыбаясь, спрыгнул с лошади прямо у костра. Он мало походил на Мак-Гайра, но что-то…

 

В следующую секунду Рейдлер уже тряс ему руку, схватив другою крепко за плечо.

 

Ну как ты, как ты, сынок? – с усилием произнес он.

 

– Так, говорите, поближе к земле? – стиснув руку техасца в железном пожатии проорал Мак-Гайр. – Так я и поступил – и вот, глядите, здоров и полон сил.

 

И, надо сказать, понял, какого клоуна я у вас разыгрывал. По век благодарен, что пригнали меня сюда! А старый-то филин – я через окно видел, как он выстукивал марш на груди у мексиканца. 

 – Чего ж ты молчал! – загремел техасец. – Почему не признался, что доктор осматривал не тебя?

 Да ну вас! – пробурчал Мак-Гайр. – Вы же меня даже не спрашивали! Просто вышвырнули вон, произнеся при этом свою речь. Ну, я и решил – пусть так и будет. Но знаете, дружище, здешние скачки с коровами наперегонки – штука занятная. А ребята все высший сорт – лучшие из тех, с кем мне приходилось ездить. Я смогу здесь оставаться, старина? 

 Рейдлер выжидающе взглянул на Харриса. 

– Этот негодник, – ласково протянул Росс, – лучший загонщик на все лагеря ковбоев. А уж в драке он – только держись.