СОСЕД.

 

  Боюсь, что на днях съеду, придется тебе искать нового жильца, — объявил я ему, сидя на любимом стуле. Вид мой был непреклонен и горд. Таким, по крайней мере, я видел себя со стороны. За минуту до этого я решил «круто изменить свою жизнь».

  В монастырь? — В голосе его ни намека на заинтересованность темой, а даже какая-то издевка.

   Не важно. У каждого своя жизнь.

  Ну ты подумай до завтра, а завтра скажешь, что и как. Может, пере­думаешь.

Уходит.

Удивительное дело — сосед будто читает мои мысли. Сегодня я и ду­мать о забыл о монастыре. Достаточно было задать себе несколько вопро­сов: как там кормят? Есть ли вкусный кофе? А чистая постель? А вдруг работать заставляют? Нет, монастырь решительно не для меня. Да и сосед повесил над моей кроватью жизнеутверждающую картину — коллаж, на котором голые нимфы (или ведьмы, черт его разберет) предаются неге на фоне ярко-красного пейзажа.

  Кровать свою расстилай осторожней, картина в стекле, и, если упадет, в тебя вопьются стеклышки. Хотя умереть от искусства — лучшая смерть.

Сосед у меня хороший и умный. Он — аналитик и стратег, но вегета­рианец. Однажды, когда я уже почти собрал чемодан, чтобы уехать миро­творцем в Сирию в припадке очередного поиска смысла, он напомнил, что у меня нет загранпаспорта. Тогда я решил в монастырь. Он напомнил, что там нет женщин. Я остался дома. Потом я получил загранпаспорт и решил кормить беженцев на границе Европы.

   А сам что есть будешь? — спросил сосед.

Я задумался. Жить под Биг-Беном, прося милостыню, оказалось тоже невозможным. Просить милостыню нужно по-английски, а я совершенно не знаю языков.

   У тебя и с русским-то не особо, — напомнил сосед.

 

И тут я вспомнил следующую историю. Называется «Пиши по-русски».