Великая суббота.

 

Но попасть в храм непросто: суета поглотила предвкушение праздника, все крутятся, как заведенные, и всякому находится дело. Забот невпроворот: надо вымыть и вычистить самые грязные уголки нашего общего дома, украсить трапезную, заме­нить скатерти на столах и расставить праздничную посуду с логотипом монастыря. Конечно, ожидаются гости: друзья и благодетели, для которых накрывают отдель­ный — иноческий — стол. Иноки сдвигаются на паломнический, паломники на гостевой. Добавляются стулья, за двенадцатиместным столом должны усесться пят­надцать человек.

Кто-то кричит из кухни:

    Мать Стефанида звонила. Сейчас будет Благодатный огонь, пойдете смотреть?

Я никогда не видела, как он сходит.

Бросаем дела и толпой отправляемся в игуменский корпус — только там есть телевизор. Чинно рассаживаемся по диванам и стульям, шерстистая кошка Никс мгновенно залезает на колени к мать Елене и мурчит, свернувшись клубком. Впервые за день можно передохнуть без опаски, что кто-нибудь тебя поднимет и опять заставит мыть-мести-трясти. Я наслаждаюсь и на схождение Огня смотрю без особого интереса.

На экране ряд арок, как у Колизея, обступил игрушечный серый кубик с маковкой-куполом. Пространство между ними заполнено какой-то крупой. Камера наезжает, крупа становится людьми, а серый кубик вырастает на глазах. Это Храм Гроба Господня. Диктор грозит последними днями в истории человечества, голос его репортерски напряжен, но двери открываются, и на руках белоснежного священника в мир вплывает Благодатный огонь.

    Стефанида! — командует матушка, и та от спички зажигает пучок свечей.

    Кто будет умываться? — радостно спрашивает она и глядит мне в глаза.

Я не понимаю, что происходит, пожимаю плечами, и тогда она подносит свечи мне к подбородку и несколько раз обводит ими лицо.

    Ну? Не обжигает?

Она передает свечи дальше, и все повторяют эти движения.

    Вроде нет...

Смысл происходящего мне объяснили на кухне мать Наталия и паломница Юля.

    Как только огонь зажегся в Храме, он не обжигает. Можно им умываться.

«Что ж он, прямо через экран на наши свечи перескочил?» — пронеслось у меня

в голове.

   Меня поражает, — сказала Юля, — что все хотят доказательств существования Бога, требуют чуда, чтобы поверить. Вот вам — самое что ни на есть! Уже тысячу лет сходит с неба огонь — разве не чудо? И все равно сомневаются.

Застилаем столы, расставляем посуду. На каждую тарелку с трудом умещаются крашеное яйцо, куски пасхи и кулича, ломтик сыра, масло и конфета. Это на разговение. После праздничной службы все придут сюда.

Пасха под моим ножом крошится, кулич режу неровно, и Новелла почти рычит: у нее масса своих дел, а приходится заниматься моими. Я смотрю жалобным взглядом, я же нечаянно...

Перед вечерней службой наконец расходимся по кельям. Для праздника мы с Лоттой запаслись нарядами: у нее платье, у меня новая ярко-зеленая юбка. Все выстирано и выглажено. Мы, довольные и торжественные, идем в храм и усаживаемся под иконой Кирилла и Мефодия. После рабочих темных юбок с заплатами в этой яркой я кажусь себе невероятной красавицей.

    Ты чего это в зеленом? — удивляется Павла. — Пасха же, а не Троица! Красное

надо.

Становится неловко, как от дырки на носке. Надо же так оплошать! Вплоть до самой исповеди я пытаюсь раствориться в пространстве. Сестры по очереди идут к архимандриту, мы с Лоттой сидим на приступочке у свечного ящика. Обиженно кошусь на ее красный платок. Рядом встает прихожанка с такими пухлыми и тугими икрами, что, кажется, ткни их иголкой — лопнут. Еще нет девяти, но люди подтяги­ваются.

   Даша, почитаешь «Апостол»? — спрашивает матушка, когда я, получив отпущение грехов, рву их список на мелкие клочки.

Я воодушевленно киваю и тут же пугаюсь:

    Я плохо по-церковнославянски!..

    Ничего, там все понятно, — улыбается она.

На кафедру-аналой кладут большую дореволюционную книгу с ятями и показы­вают, откуда начинать. Это почти русский язык, но некоторые слова вызывают оторопь. Текст новый, от волнения в голове шумит, я читаю, не понимая сути, тараща глаза и стараясь не напутать с ударением. Невыброшенные клочки греховной шпар­галки потеют в кулаке. Под мой голос архимандрит исповедует женщину с пухлыми икрами, потом еще кого-то. Наконец сестры во главе с матушкой удаляются, а ко мне подходит Наталия и приказывает:

 

    Ступай отдохни! Прихожане собираются, сейчас кто-нибудь тебя подменит.