Пасха.

 

В храм до отказа набились люди, всюду спали дети: на руках у родителей, на пуховиках, брошенных на пол, на скамейках для мирян. Монашеские скамейки облюбовали посторонние бабульки, их командным голосом выдворяла Наталия. Девочки охраняли мое место с заботой старших сестер. У Юли через плечо висела небольшая сумка.

    Зачем это? — спросила я.

    Нууу... — замялась та.

Храм гудел восковым своим воздухом, голоса отскакивали от старинных стен, и нечто вневременное плескалось снаружи — темнота, из которой тысячелетьями люди текли на свет.

До службы оставалось время, и пока прихожане исповедовались, Новелла повернулась ко мне:

   Дашулькин, сбегаешь на кухню? Я воду поставила на огонь, надо проверить, чтобы не выкипела. Если что — доливай смело.

Несмотря на огромное количество народа и духоту, от недосыпа я продрогла. Надо было захватить теплую кофту. На кухне все оказалось в порядке, и я помчалась на свой чердачный этаж. Быстрее, быстрее, чтобы служба не началась без меня! Выскочила на площадку и задохнулась от беспричинного ужаса. Стало невозможно пошевелиться или громко вдохнуть. Вокруг царил привычный быт: сушилки, гладиль­ная доска, кровати для паломников — и было что-то еще. Оно посмело появиться здесь, когда все ушли в храм, пока Христос еще мертв и жилое пространство пусто. Оно кралось на мягких лапах, оно было все ближе, и, перебарывая ужас, я ринулась в обратную сторону. Выбежала на улицу, захлопнула дверь, подперла ее спиной, разрывая связь со страхом, и только тогда снова смогла нормально дышать.

К храму шла очень быстро. Бог с ней, с кофтой.

    В порядке? — спросила Новелла.

    Ага, — ответила я.

Лотте и Юле шепотом рассказала о том, что случилось.

    Вот потому и сумка, — сказала Юля.

Страх окончательно прошел, когда погас свет и началась служба. Ничего от нее не осталось в голове, кроме сонного удивления, кроме радостных, похожих на джаз, песнопений «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ...» и дальнейших, почти народных «И нам даровав живот вечный.» — от последних хотелось пуститься в пляс, и я тихонько притоптывала ногой.

Был Крестный ход, было причастие, было разговение в четыре часа утра и непривычный допоздна сон. Были церковные и мирские гости, и праздничные трапезы, и особенно ласковые коты. Все слилось в единое чувство, плещущее за край вместе со словами: «Воистину воскресе!».

Был крутой подъем вверх по щербатым и пыльным кирпичным ступеням колокольни. И зеленый простор с квадратами вспаханной земли, и небо над ним такого синего цвета, что хотелось им умыться из горсти. И были колокола, которые мы неумело дергали за связанные воедино языки, а в самый большой я напоследок засунула голову и слушала его медленно темнеющий голос.

Были многократное кропление святой водой и помазание, после которого батюшка сказал с улыбкой:

    Вот видишь: встретились! Христос воскресе!

    Воистину воскресе!

 

И была внутри радость, которую нельзя разделить ни с кем и высказать невозможно: тогда я ушла к реке, ничком легла в траву и обняла землю в благодар­ность за все. И она ответила глубоким вздохом.