День последний.

 

А сейчас брести, брести.

Отсюда пути ведут далеко: вперед, где за крайней полоской леса темным пятном легло на землю Святое озеро, а по левую руку от него качается летом огромная поляна цветов: красных, синих, желтых, пахнущих медом и молоком. Или влево, по лесной тропинке, где скоро зацветет земляника, влево, где бьет из первобытной темноты родник с самой вкусной на свете водой, а на пригорке скребут небо стены разоренного храма, и зарастает его нутро крапивой, что жжется сквозь плотную юбку.

    Девочки, а что справа? — спрашиваю я, когда возвращаюсь на свой берег.

    Кто-то говорил, что тут лагеря кругом, — отвечает Юля. — Справа, наверное,

тоже.

    А скоро обед, — невзначай роняет Лотта.

Обеды опять скоромные — и хочется отъесться до возвращения в Москву. Бредем в монастырь по просохшей земле, нас греет солнце, и так спокойно на душе, будто спасся от недуга, а теперь уже никогда не случится плохого, и горе обойдет стороной, и сила не покинет. И Лотта начинает петь что-то русское и протяжное, похожее на пенье птиц и шорканье косы, пахнущее горячим летним днем.

    Кра-а-аса ли моя, кра-а-асота до края...

Краса ли моя де-е-е-евичья...

Сне-е-е-есу ли свою кра-а-а-асоту да во Во травушку-мура-а-а-авушку...

На-а-ашли мою кра-а-а-асоту да на Нашли-и мою де-е-е-евичью...

Что-о-о это за кра-а-асота да-а не Не к ме-есту поло-о-ожена...

 

Голос ее опадает в траву, а после взвивается кверху, вбирая небо и покрывая землю праздничным шелковым платком — таким же бесконечным, как поле, по которому идем, как река, что всегда утекает прочь.