Непостоянные величины. 1

 

Несмотря на воскресный вечер, паб встретил провинциальной вялостью. В первом зале бородатый бюргер потягивал темное пиво у барной стойки. Два поддатых студента с опустевшими кружками подсчитывали, какую часть мелочи оставить гарсону на чай. В углу устроился аномальный персонаж приблизительно того же возраста, что и Роман. Он был одет в рубиновую рубашку и брюки с подтяжками. Перед ним высилась бутылка виски «Тичерз», из которой чудак подливал скотч в бокал с толстым дном. Рядом стояла початая банка эля «Килкенни». Картофель фри стыл на тарелке.

Если посетитель упражнялся в эксцентрике, то получалось удачно.

Во второй зал Роман не пошел, по примеру бюргера занял место у барной стойки и заказал полпорции «Гиннесса».

На третьем глотке Роман почувствовал, как его плеча коснулась рука. Тип в рубиновой рубашке, высокий и нескладный, без малейших признаков опьянения на лице, виновато улыбался.

     Кажется, я переоценил свои способности. Вы не поможете мне?

Роман вопросительно глянул на чудака.

     День добрый. Помогу в чем?

     Как же в чем — в сохранении достоинства!

     Не понял.

Собеседник изобразил нетерпение.

    Все просто! Думаю, вы детскую порцию «Гиннесса» не из религиозных соображений заказали, а из финансовых. Мне же свое не выпить. Что мне теперь,

Окончание. Начало см.: «ДН», 2017, № 11.


ударить лицом в грязь и унести бутылку в кармане? Я потом месяц от зеркал буду отворачиваться со стыда.

Роман не врубался. Не допил — оставил. Пожалел — притворился, что внезапно вызвали по делу, и забрал с собой. В чем, собственно, проблема?

    Перемещайтесь ко мне, я угощаю!

Незнакомец подкупал наивной манерой разговора и множеством лишних движе­ний. Он всплескивал руками, подносил их к лицу, касался воротника, морщил лоб и совершенно не старался произвести впечатление нормального, добропорядочного гражданина. Будь что будет.

Едва Роман подсел, незнакомец потребовал у бармена второй бокал и заверил в чистоплотности намерений:

    Я не заднеприводный, можете не волноваться. Никаких манипуляций.

Официантка доставила драники с грибами. Чудак разлил виски и трепетно, точно

кубок, взял бокал и втянул носом аромат.

    Будем считать, что меня зовут Азат. Вас как величать?

    Леопольдом Викентьевичем, — нашелся Роман.

Самонареченный Азат скривился.

  Не надо жеманничать, пожалуйста. Вам бы понравилось, если бы я выдал себя за Людвига Эрнестовича?

    Роман я.

  Давай на ты, Роман. Короче, за знакомство, мой римский друг. За знаковое знакомство!

Азат предпочел закуске долгий глоток пива. Роман осторожно отхлебнул «Гин­несс» вслед за виски и медленно досчитал про себя до пяти, опасаясь, что отключится от такого коктейля прямо здесь. На череп словно легонько надавили изнутри — и отпустили.

  В шотландских барах виски запивают элем, — заметил Азат. — У меня, правда, «Килкенни», пиво ирландское, ну да ладно. Главное, что не английское. Ты был в Шотландии?

    Нет.

    И я. А хотел бы алкотур, как Иэн Бэнкс.

Азат не заботился, понимают его или нет. Он осыпал Романа ворохом автоби­ографических сведений сомнительной достоверности. Поклонник алкотуров писал прозу, но слово «писатель» не жаловал — исключительно по фонетическим причинам. На «мастера» Азат тоже не замахивался. Его крамольную антиутопическую повесть о вымышленном северном городке опубликовали в казанском журнале, за что мрако­бесное руководство этого издания уволило редактора, по чьей воле был напечатан текст. Через полгода московский фонд поддержки молодых авторов за ту же повесть присудил горе-литератору стипендию на путешествие в Норильск, послуживший прототипом северного городка.

   Какая история, а? Талантливого диссидента проклинает малая родина, а он добивается в итоге награды за самоотверженный труд. Со стороны выглядит так. Однако, — произнес Азат, поднимая указательный палец, — все было мелко, банально и некрасиво. Мне в этой ситуации не себя жаль, а редактора. Она-то работы лишилась. Виноват перед ней.

Азат утверждал, что его рекорд — бутылка виски за вечер. Это без пива. Если с пивом, то полбутылки и три «Крушовице» по ноль-пять. А напиться до чертиков дешевле всего, перемешав в эмалированной кружке теплую водку с кубанским каберне в пропорции пятьдесят на пятьдесят.

Под воздействием градусов Роман обмолвился, что приехал из Москвы. Далее последовала легенда о казанском дедушке и твердом намерении писать научную работу о поэте Перцове, друге Пушкина. Азат обозвал москвича романтиком и признался, что в столице ему больше всего по душе район в округе станции метро «Спортивная» с домами в стиле конструктивизма.

    Я часто там гулял, — сказал Роман. — Мне и набережная нравится.

  Правда? — обрадовался Азат. — На Погодинской еще дом голубой с налични­ками и посольство экзотическое! Как уж его...

    Иракское.

Литератор заговорил о грандиозных конструктивистских проектах, о мученичес­кой фигуре Ивана Леонидова, а Роман ошарашенно уставился на бутылку, даже не силясь изобразить интерес к рассказу. В памяти всплыли затуманенные образы. Кира грозится, что заставит его скучать. Не сожалеть, а именно скучать. Роман без пояснений выдирает из рук опешившего промоутера стопку листовок и опускает их в ближайшую урну...

  ...Ле Корбюзье, сам Ле Корбюзье восхищался, представляешь? — продолжал Азат.

Роман жестом остановил его и залпом опрокинул бокал.

    Слушай, — сказал он, кривясь от большой дозы виски. — Слушай, пожалуйста.

Он рассказал почти все, прерываясь на глоток-другой. Умолчал только о

сверхъестественном избавителе, который спустился из ниоткуда и дружески положил руку на плечо.

    Мощно, — нашелся многословный до того литератор.

Они выпили за самую драматическую профессию в мире — за учителей.

Алкоголь пробуждал тягу к длинным и вычурным речам.

По словам Азата, ежедневная норма О'Генри составляла два литра виски. Знаменитый американец на доходы от творчества снимал просторные апартаменты в нью-йоркских гостиницах и заказывал костюмы у лучших портных. И это в меркан­тильном обществе, поклонявшемся доллару. Сегодня же автор может лишь мечтать о подобных гонорарах.

Азат утверждал, что искусство нуждается в бескомпромиссном и бесстрастном изображении современной школы. Гай Германика преднамеренно сгущает краски, «Физруку» место на свалке, а Алексей Иванов при всем обаянии порой неубедителен в деталях. У него получается, что Служкин, преподавая экономическую географию в девятом классе, имеет ставку всего три часа в неделю и живет на эти деньги. Ясно, что художественная правда не равняется правде жизни, но не до такой же степени.

Литератор оборвал себя на полуслове. Машинально поправив съехавшую с плеча лямку подтяжек, он выразил желание подкрепиться:

  Знаю тут столовую одну, — заговорщицким тоном сообщил Азат, словно речь шла по меньшей мере о тайном сообществе. — Настоятельно предлагаю переместить­ся. Я угощаю.

Отяжелевший Роман не возражал. Азат расплатился за себя и за нового москов­ского друга. На улице обнаружилось, что литератор даже не пошатывается от выпитого.

Ветер, как назло, дул в лицо. Несмотря на никудышную погоду, промоутеры на Баумана бойко сновали между прохожими и тыкали под нос яркие листовки. Промо­утеры, сочетавшие в себе достоинства киников и стоиков, мужественно сохраняли беспечность посреди кутерьмы и не реагировали на оскорбления. Из невидимого репродуктора лился женский голос, преисполненный ласки и заботы: «По словам психологов, именно сегодня человечеству нельзя отказывать себе в удовольствиях, поэтому специально для вас.»

  Ненавижу, — проскрежетал Азат. — Удовольствий ей не хватает. Именно сегодня. Чума стучится в двери, а они мартини с маффинами жрут. Салтыкова- Щедрина на вас нет.

На пути образовался краснорожий пьяница в тулупе.

    Пацаны, выручайте, мелочь нужна!

  Студенты мы голодные, — проворчал Азат, ускоряя и без того не медлен­ный шаг.

  С тобой все в порядке? — осторожно поинтересовался Роман, догоняя спутника.

  Приношу извинения, — сказал Азат. — Нервы расшатаны. Это ведь централь­ная улица, лицо города. Попробуй пройти ее от начала до конца. С пульсометром. Посчитай, сколько раз пульс вырвется за пределы нормы.

    Для чего?

   Для того чтобы определить, какое оно — это лицо города. Посчитай, сколько раз к тебе обратятся. Промоутеры, дистрибьюторы, алкоголики, бабки с протянутыми дланями...

    Это нервирует, — согласился Роман.

   Это пожирает! — воскликнул Азат. — Самое гнусное не в том, что мелочью просят выручить. А в том, что лица у них не добрые. Не одухотворенные. Злые, грубые, лукавые, наглые, самодовольные, остервенелые, но не добрые. Центральная улица, напоминаю.

Роман присмотрелся к прохожим. Суждение Азата не сильно расходилось с истиной. К ряду эпитетов стоило отнести «пустые» и «унылые».

Спутники приблизились к заведению с простым названием «Добрая столовая». Пока поднимались на второй этаж, Азат поделился историей, как у него с друзьями зародилось альтернативное наименование — «Злая пекарня». Роман охарактеризовал переделку как остроумную.

Многочисленные едоки поглощали борщ, тефтели с картофельным пюре и запивали компотом. Компания боевых старушек оккупировала стол в середине зала. Бабки молча и с невероятной скоростью выделывали пальцами замысловатые жесты, подчас перебивая друг дружку и даже корча потешные рожицы. В стане глухонемых разгорались страстные баталии.

Азат, втиснувшись в очередь, взял овощной суп, макароны со стручковой фасолью и виноградный сок. Роман автоматически заказал то же самое. Цены поражали: на сотню рублей можно было объесться солидными порциями первого и второго и в придачу разжиться компотом со сладкой булочкой. То, что булочки здесь пекли первосортные, подтверждал запах: в столовой пахло не кислыми щами, а любовно приготовленной выпечкой.

Когда Азат и Роман достигли кассы, из-за их спин вынырнул курносый малец с темным лицом и хлопнул свой поднос с пшенкой перед кассиршей, чтобы расплатить­ся быстрее.

    Эй, парниша, — пробормотал Азат.

    Какой я тебе парниша, — огрызнулся малец с характерным южным акцентом.

    Ты стоял после нас, — сказал Азат.

    Иди ты.

Дерзкие карие глазки не моргали. Из-под лыжной шапки, нахлобученной на голову, торчали черные волосы.

Азат, смешавшись, отступил. Дождавшись очереди, он протянул кассирше деньги, засунул скомканный чек в карман и проследовал к свободному столику нервической походкой. Руки с подносом дрожали.

Добредя до углового стола, Роман неспешно выгрузил тарелки рядом со спутни­ком и произнес как бы невзначай:

    Соль забыл.

Роман направился к курносому, в одиночестве уплетавшему кашу. Лицо детское, пусть и намечается чернота под носом. Класс восьмой.

  Ты бы извинился перед моим другом, — сказал Роман, у которого начинала болеть голова от выпитого.

Наглец бросил взгляд исподлобья и промолчал, продолжая жевать. Ложку он держал основательно, всей пятерней.

    Ты глухой?

    Чего пристал? — отозвался малец без тени боязни. — Иди давай.

 

Роман скрутил парнишке ухо и выдернул из-за стола. Стул упал. Столовую огласил визг, как будто кому-то по меньшей мере вырвали ноготь. Какой стыд. Роман протащил упиравшегося наглеца до двери, как нашкодившего ученика, и толкнул ее свободной рукой. На лестнице шкет начал ругаться на родном языке, брызжа слюной, и поскользнулся на ступеньке. Если бы не твердые пальцы, вцепившиеся в его ухо, курносый полетел бы головой вниз.