В падающем самолете.

 

    Будет хорошо, если вы выскажете собственное мнение, — произнесла Хапаева.

    Не уверен, что тебе оно понравится.

    Попробуйте. Только никому не показывайте.

Впоследствии Роман не раз пожалел, что согласился. Что дерзнул открыто противостоять фанатизму. Что дерзнул дерзнуть.

Хапаева заявилась после уроков, когда школа стремительно опустела. Прежде чем поинтересоваться, впечатлился ли педагог выстраданными мыслями, ученица притворила за собой дверь.

Роман постарался быть деликатным. Начал с того, что существует множество точек зрения на мир и религия лишь одна из них. Сказал, что у любого подхода есть пробелы и ограничения: у научного, у философского и у религиозного, само собой. Хоть ученые и мыслители выказывают порой нетерпимость, с верующими и уж тем паче со священнослужителями в бесцеремонности им не сравниться. Мягко отведя в сторону вопросы о личных воззрениях, Роман продемонстрировал Хапаевой фрагмен­ты из брошюры, где нелогичность и категоричность религиозных суждений проявля­лись во всей наготе. Какие бы противоречия ни таились в Новом Завете, в нем не ощущалось и тени той натянутости и изворотливости, что выпирали из брошюрки от Свидетелей.

Роман никогда бы раньше не подумал, что будет приводить в пример Новый Завет.

    В падающем самолете атеистов нет, — сказала Хапаева.

    И что это доказывает?

    Что обреченные чувствуют приближение Бога.

   А по-моему, что человеку свойственно надеяться даже в безвыходных ситуа­циях.

Контрдоводов у ученицы не нашлось.

   Вам надо составить более полную картину о вере, — сказала она. — Приглашаю вас посетить наше собрание. По воскресеньям мы разбираем Библию. Каждый имеет право выступить. Вы тоже можете высказать мнение, какой смысл заложен в тех или иных строках.

    Благодарю покорно, но нет.

Хапаева вроде как восприняла отказ с пониманием и откланялась.

А на «Мастере и Маргарите» спровоцировала Романа на религиозный диспут. При всем классе.

Все началось с невинного учительского разъяснения тонкостей советской литературы и значимости богоборческих мотивов в период ее становления. Это соприкасалось с тематикой дипломной работы Романа, поэтому он из ностальгичес­ких побуждений поделился некоторыми накопленными за годы студенчества сведени­ями с 11 «А».

Хапаева расценила это как симпатию к Берлиозу и атеистам и поведала много лет гуляющую по социальным сетям притчу о Боге и парикмахере. Притча повествовала о парикмахере, который разуверился во Всевышнем и задался вопросом, почему на свете столько болезней и несчастий и куда Он смотрит. В ответ смышленый клиент молвил, что разочаровался в парикмахерах, потому что кругом полно нестриженых и нечесаных.

Роман разразился тирадой. Парикмахер, в отличие от Бога, не плодил тех существ, чья прическа не соответствует приличиям, и с ними никаким боком не связан, поэтому не ответствен за них. Творца же, говоря по справедливости, давно пора судить за бездарное шефство над авантюрным проектом, потому что ситуация вышла из-под контроля уже тысячелетия назад, а Его уполномоченные представители, начиная от Ноя и других допотопных патриархов и заканчивая Мухаммедом, только дали повод приумножить лицемерие на планете.

После уроков Романа пригласил к себе Марат Тулпарович.

   На вас поступила жалоба, что вы пропагандировали атеизм на уроке, — сказал директор. — Это правда?

Дело пахло жареным. Приближался второй штраф.

  Клевета! — заявил Роман. — Мы разбирали «Мастера и Маргариту». Там есть персонажи-атеисты.

    Берлиоза имеете в виду?

Роман аж подскочил, будто Марат Тулпарович предложил ему помощь в борьбе с мракобесием.

   Именно. Помните их диалог с Бездомным в начале? Мы анализировали эпизод. Я растолковал, что это рядовая ситуация для советской литературы. Хапаева заподоз­рила во мне атеиста и стала горячо возражать. Она затеяла спор.

Роман почувствовал, что его тон смахивает на интонацию объяснительной записки.

  Впредь держите себя в руках, — посоветовал директор. — И будьте осторожны с антирелигиозными высказываниями. У нас все-таки не СССР.

  Конечно, не СССР. Хапаева, вон, брошюры в школе распространяет. Раньше бы ей не позволили.

  Что? — воскликнул Марат Тулпарович. — Опять? Я с этим разберусь. Вы свободны, Роман Павлович.

 

Роман чуть ли не вприпрыжку мчался к кабинету.