Неоправдавшиеся ожидания.

 

Хрущеву претило противостояние двух систем, и он искал разрядки. В односто­роннем порядке он трижды сокращал вооруженные силы: в 1955 и 1958 годах — на два миллиона сто тысяч и в 1960-м еще на миллион двести тысяч. В 1956 году по­явился новый министр иностранных дел, готовый поработать на понижение градуса холодной войны. К этому времени в мире наметились признаки снижения напря­женности в международных отношениях. Но тут, как назло, война из-за национа­лизации Суэцкого канала, венгерские события, переговоры с Японией по поводу заключения мирного договора и принятие декларации, с которой мы и сегодня не знаем, что делать... В начале 1961 года обстановка вновь обострилась. А чтобы нас не считали слабаками, в том же году 30 октября на Новой Земле было испытано самое мощное взрывное устройство в истории человечества.

Параллельно наметились подвижки в области культуры и спорта. Сначала за гра­ницу выпустили на официальные турниры советских футболистов. Затем на гастроли поехал Большой театр — вся труппа с оркестром.

Оставалось образование.

В феврале 1960 г. Никита Сергеевич, будучи с визитом в Индонезии, на встрече со студентами и преподавателями одного из университетов нежданно-негаданно сде­лал заявление о создании в нашей стране нового учебного заведения с очень непрос­тыми задачами мирового масштаба. Исходя из этого, газета «Правда» уже 24 февраля 1960 года оповестила страну об учреждении университета дружбы народов, обозна­чив это как официальное решение Правительства СССР, и в общих чертах сформули­ровала основные цели и задачи университета в подготовке высококвалифицирован­ных кадров для бывших колониальных стран. Вышло и постановление ЦК КПСС по этому вопросу.

Собиралось ли руководство повторить неудачный сталинский опыт с создани­ем ИФЛИ — Института философии, литературы и истории (1931-1941), этакого пуш­кинского лицея, но с интернациональным содержанием, — сказать трудно. Ведь тогда в ИФЛИ перешла профессура из МГУ, имевшая классическое образование, и даже тридцатипятилетние доценты, окончившие гимназии, удивлялись незнанию у сту­дентов иностранных языков. Таков разрыв времен. Что говорить о сегодняшних про­фессорах, сплошь и рядом не владеющих языками?

Об авторе| Юрий Тимофеевич Комаров родился в 1940 году в Москве, окончил УДН (1966), получил диплом инженера-строителя и переводчика. Работал в проектных орга­низациях в России и за рубежом. В постсоветский период был заместителем начальника Управления науки и проектных работ в Госстрое РФ. Удостоен звания «Почетный строи­тель России».

Учредителями Университета дружбы народов стали квазиобщественные орга­низации: Союз советских обществ дружбы и культурной связи с зарубежными стра­нами, ВЦСПС, Советский комитет солидарности стран Азии и Африки и Комитет молодежных организаций СССР. На совместном заседании они назначили ректо­ром УДН замминистра высшего и среднего специального образования СССР, докто­ра технических наук, профессора Сергея Васильевича Румянцева (1913-1990). Но поскольку учредители были квазиобщественными организациями, то в условиях социалистической демократии утвердить назначение Румянцева должен был госу­дарственный орган исполнительной власти — Совет министров СССР, что он и сде­лал своим постановлением. Но этого мало. Назначение проходило при активном участии ЦК КПСС. Румянцев был принят Секретарем ЦК М.А. Сусловым, который напутствовал его словами: «Если из стен университета выйдет хотя бы один Ким Ир Сен, можно считать, что свою функцию университет выполнил».

Создание университета на голом месте вызвало головную боль у новоявленного ректора и его команды. Кроме организации учебного процесса, необходимо было сроч­но решить вопрос адаптации студентов, собранных чуть не с половины стран Земли, к нашим не только климатическим, но и социальным условиям, отличным от западного образа жизни, к которому они в той или иной степени были приучены. По мере увели­чения численности студенческого контингента начались и различные выступления, благо почву для них всегда можно было найти.

В феврале 1961 г. университету присвоили имя Патриса Лумумбы, конголез­ского политического и общественного деятеля, в то время символа борьбы народов Африки за независимость. Естественно, нужны были и студенты — последователи Лумумбы с его родины. Но с его соотечественниками университету как-то не везло: все попадали на учебу конголезские студенты — постоянные посетители американского посольства, что не могло радовать руководство УДН. Некоторых из них пришлось отчислить за неуспеваемость. И хотя конголезцы учились с самого начала, с 1960 года, за время существования университета для Демократической Республики Конго было подготовлено лишь около 70 специалистов.

Моему поколению памятен Карибский кризис 1962 года. Самодовольный Хрущев посчитал, что он может подбросить ежа в штаны дяди Сэма. На Кубу морским путем с июня по 27 октября 1962 года секретно было доставлено около 2 тысяч советских военнослужащих, 24 ракеты среднего радиуса действия Р-12 и 16 ракет промежу­точного радиуса действия Р-14 с ядерным боекомплектом, 9500 тонн строймате­риалов и оборудования. Американцы выставили СССР ультиматум — срочно убрать ракеты. Особое напряжение было в университете, мы, студенты, не выходили из аудиторий, в зале нас собирали чуть ли не каждые два часа. Наконец, по радио в 16 часов в воскресенье 28 октября передали письмо Хрущева Кеннеди. Мир с облегчением вздохнул.

Но это одна сторона дела. Коммунистическое руководство Кубы расценило ком­промисс с США как предательство со стороны Советского Союза и нарушение дан­ных Хрущевым заверений ни в коем случае не убирать ракеты. Кроме того, реше­ние, положившее конец кризису, было принято исключительно Хрущевым и Кенне­ди, без участия Фиделя Кастро. После разрешения кризиса прежний энтузиазм в отношениях между Кубой и Советским Союзом пропал. Это была первая трещина в братских отношениях наших стран, что не могло не отразиться на университете. «А русские-то — трусы», — мелькнуло в головах многих латиноамериканских студен­тов, уровень радикализма зашкаливал.

После ухода с политической арены Хрущева и прихода на руководство эконо­микой прагматика А.Н. Косыгина в 1965-1968 гг. финансовый поток на остров Сво­боды стал пожиже. По некоторым вопросам между Кубой и СССР усилились разно­гласия. К тому же в середине 1960-х годов маятник общественных отношений явно качнулся в сторону активных революционных выступлений, с одной стороны, и ре­акционных переворотов — с другой.

Кубинские руководители упрекали советское руководство за недостаточную, по их мнению, твердость в отстаивании революционных принципов на мировой арене и недостаточной экономической помощи. Сама Куба слишком большие надежды возла­гала на скорую победу революционных сил в других странах Латинской Америки и ак­тивно помогала революционерам этих стран, за что ее нередко обвиняли в экспорте революции. Руководство же университета стояло на противоположных позициях.

По словам историка Л. Пономаренко, когда в 1960-е годы кубинские студенты начали «проталкивать идеи Че Гевары» среди латиноамериканских студентов Уни­верситета дружбы народов, руководство вуза предприняло меры по постепенному уменьшению кубинского землячества. Университет обратился к Минвузу с просьбой распределять кубинцев по другим учебным заведениям СССР, где не было большой латиноамериканской общины. А с 1968 года кубинцев перестали принимать в УДН. Трудно описать состояние Румянцева на приеме у посла Кубы 1 января 1968 г. по слу­чаю 9-й годовщины кубинской революции, когда у тебя в университете осталось 12 сту­дентов этой страны, да и те выступают с лозунгом: «Единственный путь борьбы с импе­риализмом — вооруженная борьба». А ведь в 1960-1962 гг. они составляли чуть ли не половину всего латиноамериканского контингента. В 1969 г. статистика зафиксирова­ла последнего кубинского выпускника, после чего на тот период в графе против Кубы значились нули.

Крупным событием, попавшим в западные СМИ, стала серьезная расовая ма­нифестация в декабре 1963 г. В час дня на Красной площади в Москве произошла первая интернациональная антисоветская демонстрация, в которой участвовало больше 400, а на самом деле не более 150, студентов-африканцев. У нас на лекции, а это 4 группы, 60 человек, из африканцев присутствовал лишь один Вильям, парень из Кении. Манифестация была вызвана убийством, или, во всяком случае, таинствен­ными обстоятельствами смерти одного студента-африканца, уроженца Ганы. Воз­вращаясь от своей русской подруги в весьма нетрезвом виде, он вывалился из ваго­на электрички (тогда в электропоездах не было автоматических дверей). Тогда же африканцы поставили вопрос о дне открытых дверей для таких подруг. Естествен­но, кроме запрета, другого решения не могло и быть, что не способствовало разряд­ке напряженности в отношениях между африканцами и администрацией. Хотя воп­рос и был загнан вглубь, но все время теплился.

Примерно такой же случай произошел летом 1964 г. с латиноамериканским сту- дентом-горняком, направлявшимся на практику в Кривой Рог. Решив после рестора­на проветриться, он, не дойдя до своего купе, открыл дверь тамбура и выпал из ваго­на. Советский студент Е. Олиференко, который находился с ним, был исключен из университета. Где-то в 1963 г. в соседней квартире повесился эфиоп (на Мосфильмов­ской в общежитии было поквартирное заселение), а с ним в комнате жил советский студент-медик В. Лымин, но он как-то выкрутился, его не исключили. Иногда Румян­цев поступал и с иностранцами круто, а уж с русскими обходился особенно жестко.

30 сентября 1965 г. в Индонезии произошел армейский переворот, который полностью изменил геополитическое положение страны. Из основателя движения неприсоединения, из оппонента западных держав Индонезия надолго превратилась в сателлита США. При этом военная верхушка, поддержанная радикальными исла­мистами, тотально физически, через реки крови, уничтожила политическую оппо­зицию. Начались разнонаправленные выступления индонезийских студентов за и против разгрома КП Индонезии.

Маятник революционного радикализма особенно сильно проявил себя в УДН. Все кубинские и многие другие студенты стали безапелляционными сторонниками Ф. Кастро и Че Гевары. Как вспоминает участник тех событий мой приятель япон­ский студент Х. Хирота: «Во время встречи с нами Румянцев, чувствуя слабость своих аргументов, так завелся, что стал пунцовым. Создалось впечатление, что он как будто испугался их. Даже студентки-девушки, сидевшие совсем близко к ректору, откровенно смеялись — был такой неожиданный кадр. Присутствовавший на этой встрече проректор Голубев (1926-2016), несший ответственность за соблюдение установленного курса для подчиненной организации, не мог представить такого позорного сбоя в работе ее главы.

Лично мне Румянцев был жалок. Ему не приходили в голову более разумные аргументы, как только меры устрашения, чтобы припугнуть юные горячие студен­ческие головы. Он должен был говорить со студентами, не выходя из себя, как подо­бает педагогу-воспитателю, не как бюрократ или дипломат, а как пастырь: “Да, до­рогие студенты, вы совсем не виноваты, вся вина лежит на агрессорах Запада в гла­ве с США — империалистом № 1...” и т.д.».

В это же время США развязали военные действия во Вьетнаме, и, хотя дружба КП Японии с КП Китая подходила к концу, КПЯ придерживалась революционного догма­та. По воспоминаниям моего приятеля Х. Кавая, при подготовке к первомайской де­монстрации 1966 г. японское землячество обратилось к руководству УДН (такова в то время была процедура оформления колонн демонстрантов) с просьбой рассмотреть лозунги колонны японских студентов. Японцы чувствовали, что вопросы к ним будут. Ректорат, а по сути партком вместе с проректором Голубевым не дал «добро» японцам нести на демонстрации революционные лозунги, направленные против американ­ских империалистов в борьбе за независимость и национальную целостность Вьетна­ма. Студентов собрали в одной из аудиторий университета, и Румянцев пытался уве­щевать непослушных не выступать под предлагаемыми ими лозунгами. Но когда он почувствовал, что говорит в вату, категорически предложил им на стипендию купить танки, самолеты и автоматы, чтобы лететь во Вьетнам и сражаться с американскими агрессорами. В ответ на такие угрозы японское землячество на первомайскую демон­страцию не вышло. Хотя раньше это были самые организованные участники, можно сказать, образцово-показательные демонстранты, всегда с нужными политическими лозунгами сегодняшнего дня.

В истории УДН им. П. Лумумбы в 1960-е годы были и многочисленные акции протеста просоветского толка: демонстрация у посольства Бельгии в связи с убий­ством П. Лумумбы, студенческий митинг в связи с агрессивной позицией США по отношению к Кубе. Подобные демонстрации случались и в последующие годы — у посольств Франции, Великобритании, Китая и других государств. Сколько чернил было вылито на стены посольств, никому не ведомо. Представьте себе фасад дома Игумнова на Большой Якиманке (посольство Франции), который темпераментные киприоты залили чернилами. Ведь здания посольств сплошь и рядом были памят­никами архитектуры, но очищать их от проявления интернационального вандализ­ма приходилось советскому государству. Случались и несанкционированные митин­ги, особенно связанные с агрессивными действиями США, Франции, Англии против независимых государств Азии, Африки, Латинской Америки, их национально-осво­бодительных движений. Формально, борясь с недопущением таких политических акций, совет университета, ректорат, партийная и комсомольская организации со­вместно с землячествами проводили как бы разъяснительную работу среди иност­ранных студентов. Так положено, но демонстрации, тем не менее, проходили под патронатом парткома.

Участвовали студенты УДН и в политических беспорядках. В 1964 году марок­канцы оккупировали свое посольство в Москве в знак несогласия с действиями их правительства. Рабат потребовал от Москвы выслать бунтовщиков, однако СССР про­тестовавших не сдал.

На Румянцеве лежала сложная роль главноуговаривающего, миротворца в раз­решении различных внутренних и межнациональных конфликтов, иной раз возник­ших на абсолютно ровном месте. Основной тезис его переговорной позиции: «Вы приехали учиться, а не драться».

Конфликты возникали как в учебных корпусах, так и в общежитии. Иной раз они выходили за пределы университета — на площади и улицы Москвы. Всякое бы­вало: и кулачные бои, и массовые драки. Столкновение студентов Нигерии и пытав­шейся отколоться Биафры выплеснуло на разборки до 500 африканских студентов. И здесь эмоциональное выступление Румянцева предотвратило превращение раз­горающейся драки в настоящее кровавое побоище.

Были демонстративные отъезды («отзывы») на родину кубинских, никарагуан­ских студентов, индонезийцы уезжали в КНР и Голландию после переворота 1965 года...

Х. Хирота рассказал мне такой случай: «До нас, студентов инженерного факульте­та, дошло печальное известие: Москву покидает группа латиноамериканских студен­тов, недовольных проводимой университетом политикой сдерживания революцион­ных антиимпериалистических настроений, резко отличавшейся от позиции латино­американцев. До поступления в УДН они со своими товарищами воевали за независи­мость в джунглях Латинской Америки. Спустя примерно год среди студентов распрост­ранился слух о трагической смерти в ходе операции одной девушки, все как на фрон­те... Я ее не знал, но время от времени вне моего сознания в памяти возникал образ этой исчезнувшей жизни одной незнакомой мучачи (девушка по-испански) и судьба ее группы». Африканцы любили нам говорить: «Мы живем под стеклянным колпаком», но, пожалуй, в таком положении находились советские студенты. Руководство не очень- то хотело информировать нас о событиях, происходящих в стенах УДН. Все-таки незри­мая стена существовала между иностранными и советскими студентами.

Так что забот у ректората был полный рот.

 

Но, как говорил Румянцев, главное — это учеба. Вот здесь-то и лежала мина замедленного действия.