Неоправдавшиеся ожидания. 2

 

В 1965 году с помпой, при участии председателя Совета Министров А.Н. Косы­гина, в Кремлевском дворце съездов отпраздновали первый выпуск молодых специ­алистов. Отгремели торжественные звуки оркестров, но медь бравурных маршей никак не могла повлиять на повышение успеваемости. Уже к весенней сессии 1966 г. деканаты представили обширные списки на отчисление — около восьмисот студен­тов при 3315 участвующих в учебном процессе. Это же каждый четвертый. А в сле­дующем учебном году было отчислено 280 студентов. В какой-то степени результат был понятен.

Конечно, бригадирами на геодезической практике могли быть только советские студенты. Во-первых, мы прошли геодезическую практику в техникуме. Новостью для нас была только мензульная съемка. В моей бригаде был парень из Того, Бертран Осени. На мой взгляд, он был продвинутый студент. Правда, он не читал «L’Humanite», но просматривал «Lettres francaises» и «Liberation». Когда я попросил его начертить таблицу, состоявшую из четырех линий по вертикали и стольких же линий по горизонтали, то все линии у него пересекались в пределах листа А4. Конечно, теоретически можно организовать практику для каждого студента отдельно, но это было бы очень дорогим удовольствием — для каждого практиканта нужно выделить по крайней мере двух помощников, но при этом положительный результат не гарантирован.

С самого начала стала превалировать политическая составляющая (собственно, с этой целью университет и был создан) в подборе абитуриентов УДН. Как и принято в демократическом мире, отбором абитуриентов должны бы были заниматься обществен­ные организации без вмешательства государства, если это не обучение по госконтрак­ту или межправительственному соглашению. Да и учредителями УДН были «обществен­ные» советские организации. Тем не менее им удалось установить связи с некоторыми общественными организациями стран Азии Африки и Латинской Америки, которые содействовали отбору кандидатов для зачисления в университет.

Однако некоторые влиятельные правительства третьего мира начали выражать свое неудовольствие тем, что они не были официально уведомлены о порядке набо­ра студентов и не были приглашены к сотрудничеству в отборе кандидатов для обу­чения в СССР. В таких странах, как Индия, Непал, Камбоджа, ОАР, Эфиопия и Гана, правительственные круги начали проявлять беспокойство по поводу того, что от­бор студентов в университет проводится без участия и помимо государственных орга­низаций этих стран. В связи с этим они заявили, что не будут выдавать паспорта на учебу в СССР.

Поскольку посольства СССР не знали своей роли и принципов выбора будущих студентов, то МИД рекомендовал использовать при отборе абитуриентов инструкции, содержащиеся в письме ректора УДН. В этом письме послам было рекомендовано, не обращаясь к официальным властям страны их пребывания, предлагать наиболее под­ходящие кандидатуры из числа лиц, подавших заявления в университет, соблюдая при этом все меры предосторожности и конспирации, действуя через друзей или особо доверенных лиц. Отсюда следовало, что рекомендованными могли быть в основном дети представителей крупных влиятельных кланов и правительств, а также члены коммунистических и рабочих партий или их подрастающее поколение. Они заранее знали, что их ждет в будущем, изучали только те дисциплины, знание которых приго­дится им при занятии высоких государственных постов. Нет, двоечниками они не были, но и высокой успеваемости не демонстрировали, просто не утруждали себя учебой. Большинство иностранных студентов, попадавших в УДН, за исключением разве япон­цев, были из вполне обеспеченных семей — ведь для того, чтобы претендовать на обучение в Москве, нужны были образование и связи. Такие студенты одевались, как правило, лучше советских, у них был некий лоск и стать, они могли себя преподнести.

Несмотря на некоторые негативные явления достижения в УДН все-таки пре­обладали. Благодаря СМИ университету был создан имидж вуза планетарного мас­штаба. Власти тоже отвечали на его успехи наградами. По случаю пятидесятилетия С.В. Румянцева в 1963 г. его наградили орденом Ленина, ему было присвоено зва­ние заслуженного деятеля науки и техники, а в 1967 г. в связи с пятидесятилетием Октябрьской революции ему вручили орден Трудового Красного Знамени, хотя на­прашивался только что учрежденный орден Октябрьской революции.

После октябрьского 1964 г. пленума ЦК КПСС и низложения Н. Хрущева инте­рес к университету в высших сферах власти стал угасать. Он стал чем-то вроде чемо­дана без ручки: и бросить жалко, и нести неудобно. Ухудшающееся год от года отно­шение к университету со стороны ЦК достигло к 1970 году апогея.

Поводом для разборок послужила критика руководства ряда коммунистических партий Латинской Америки в адрес УДН. На научной сессии, посвященной 50-летию Коммунистического Интернационала (март 1969 г.), и совещании руководителей коммунистических и рабочих партий (июнь 1969 г.), проходивших в Москве, были высказаны неодобрительные отзывы об идеологической деятельности УДН: здесь готовят не борцов революции, а лишь инженеров и врачей. Кстати, согласно данным за 1960-1970 гг., самыми востребованными оказались инженерные и врачебные специальности, что вполне объясняется тогдашними потребностями в развитии экономики и здравоохранения в странах Латинской Америки. Но, получив диплом, дети потомственных революционеров предпочитали заниматься своей профессией, а участвовать в подпольной борьбе с американским империализмом и его местными пособниками у них не оставалось ни времени, ни желания. А политический вектор в то время в странах Латинской Америки был направлен в сторону революционного радикализма.

По политическим соображениям показательная порка все откладывалась и откла­дывалась — мешали Пражская весна и ее последствия, чемпионат мира по хоккею в Стокгольме, а главное — 10-летняя годовщина университета, которую торжественно отметили в Кремлевском дворце съездов в феврале 1970 года. Лоббистом в этом деле, а скорее — оппозицией ректору, выступала часть ректората и профессура гуманитарных факультетов под лозунгом «избиения идеологических кадров». Она считала себя ущем­ленной в часах, в загранкомандировках и т.п.: ведь ректор — инженер, да и ректорат, где не все было спокойно, почти сплошь инженерный. Действительно, инженерный фа­культет был ведущим подразделением в университете, на нем училась четверть всего студенческого контингента. Нужно иметь в виду, что общий курс обучения для инжене­ров был урезан до 4 лет (при пятилетнем обучении в советском вузе), а врачей — до 5, вместо 6 лет. К тому же Румянцев, как мне кажется, солидаризировался с сентенцией М.В. Келдыша, в ту пору президента АН СССР, о естественных и противоестественных науках (это как спор вокруг диссертации Мединского) и не очень поощрял часы на гу­манитарные науки, исходя из сокращенного срока обучения. Что говорить, у нас не было курса «Технология строительного производства»! К счастью, среди принятых на строи­тельную специальность все советские студенты окончили строительные техникумы, где эта дисциплина была одной из ведущих.

Разобраться с руководством УДН решили в конце 1970 года. Здесь я ориентиру­юсь на воспоминания свидетелей этакого разруливания элит в СССР времен ранне­го Брежнева.

Конечно, Сергей Васильевич был достаточно искушен в аппаратных играх, без этого просто немыслимо было, не имея родственного покровительства (он с шести лет воспитывался в детском доме), добраться до ранга ректора, а через шесть лет стать заместителем министра. Но искусство это дается не всем в равной мере. Здесь есть свои ступени, зигзаги и повороты. Одни вступают на стезю бюрократии, видя в этом лишь средство достижения каких-то иных, может быть, более высоких целей, для дру­гих в этом — сам смысл жизни. Одни подчиняются ее правилам без охоты, с внутрен­ним сопротивлением, другие — легко или даже с наслаждением. Одни чувствуют себя в коридорах власти неуютно, для других быть изгнанными оттуда смерти подобно. По моим представлениям, правилами этой игры наш первый ректор более или менее владел, а вот как он не уловил требования времени и не разглядел движения фигур на аппаратной доске — не могу представить. Возможно, он все это знал, но не имел инст­румента противодействия.

Оппозиция к Румянцеву стала складываться с самого начала. Начнем с того, что был еще один кандидат на должность ректора, фигура довольно влиятельная в коридо­рах власти. Но что-то не срослось, а злоба осталась. Ведь на такую публичную долж­ность нужно выдвигать людей с определенной долей привлекательности, как Юрий Га­гарин, — так учат политтехнологи. Сергей Васильевич, по общепринятому мнению, которое я не раз слышал от иностранных студентов, напоминал типичного доброго рус­ского дядьку, располагающего к себе всем своим обликом, крепко посаженной головой с волнистыми тронутыми сединой волосами, завораживающим тембром голоса. Он спокойно ходил по коридорам и по-отечески разговаривал со всеми студентами, не толь­ко с инженерного факультета, где он преподавал.

Обычно в советских учреждениях (например, в университете) оппозиционные группы образовывались на основе взаимных властно-меркантильных интересов, создавая свои элитные группы. Властные функции, даже если не рассматривать кор­рупцию, хорошо оплачиваются, поэтому люди, занимающиеся творческой, препо­давательской или административной деятельностью на значимых ролях, быстро становятся богатыми. Выполнение властных функций — уникальный ресурс, и об­ладающие ими автоматически попадают в элиту. Верхушка (в нашем случае ректо­рат) имеет все признаки элитной группы — обладает ресурсом административной власти и способна использовать его в своих интересах.

В ноябре, после праздников, был созван расширенный ученый совет универси­тета. Заседание проходило в зале студенческого клуба — реконструированной быв­шей церкви Владимира равноапостольного при Третьем епархиальном училище. Зал и балкон были полностью заняты профессорско-преподавательским составом УДН. Тогда терроризма не боялись, хотя в это время в УДН отметился и самый известный террорист Европы, пожизненно сидящий во французской тюрьме, Ильич Рамирес Санчес из Венесуэлы. Однако приезд в переполненный зал неожиданно, на мой взгляд, а может, и ожиданно, самого М.А. Суслова, второго после Брежнева руково­дителя КПСС, отвечающего за идеологию партии, его охрану не смущал. Мне неиз­вестен президиум, воцарившийся на сцене, но председательский колокольчик был в руках Суслова. Если Брежнева никто в ЦК не боялся, то Суслова боялись все. На уче­ном совете на заклание был выбран завкафедрой философии доктор философских наук, профессор Павел Тихонович Белов (1911-1977). Именно его, как руководите­ля кафедры, Михаил Андреевич вызвал для объяснения состояния с преподаванием идеологических дисциплин.

— Расскажите, как кафедра обучает марксистско-ленинской философии своих студентов, как готовит их к идеологической борьбе с чуждой нам буржуазной филосо­фией, применяя полученные знания по философии марксизма-ленинизма.

Естественные объяснения профессора, выпускника ИФЛИ, историка русской фи­лософии, о значении знания студентами различных философских учений в отстаива­нии правильности идей марксистско-ленинской философии, особенно в условиях лати­ноамериканских стран, находящихся под пятой США, никак не впечатлили железного начетчика-марксиста, на лице которого не дрогнул ни один мускул:

    Как называется ваша кафедра? Какую философию вы преподаете? Вы что, не знаете, что есть единственно правильная философия — марксистско-ленинская? Остальные философские измышления — абсолютно буржуазные либо мелкобуржу­азные, и они совершенно не нужны нашим студентам.

Сам факт проведения заседания расширенного ученого совета нигде не осве­щался, я узнал о нем лишь сравнительно недавно от своих друзей по университету, да и они не все присутствовали на нем. К тому же прошло почти полвека.

Я решил, что самым информированным в этом вопросе мог быть Х. Кикунами. Он приехал в Москву в августе 1960 г. с первым набором японских студентов и по понятным причинам был выбран председателем землячества. После овладения рус­ским языком Кикунами поступил в Высшую партшколу при ЦК КПСС и через два года ее окончил. Занимаясь партийной работой, он становится членом Секретариа­та и заведующим Международным отделом ЦК КПЯ. Избирается в верхнюю палату парламента от Компартии Японии. Сейчас на пенсии и пишет марксистские книги, призывая моих знакомых их покупать.

Обучаясь в ВПШ, он не забывал и моих друзей из общежития на Мосфильмов­ской. Мне запомнился один забавный случай. Как-то он приехал к своим соотечественникам в общежитие с несколькими бутылками пива (более крепких напитков японцы не употребляли) и предложил мне с приятелем выпить за компанию. Мы отказались, так как завтра должны были сдавать экзамен по политэкономии.

      А какой курс собираетесь сдавать? — поинтересовался он.

Мы ответили, а он рассмеялся:

      Да как же можно сдавать политэкономию социализма, если ее не существует?

Мы, что называется, выпали в осадок.

Мне почему-то казалось, что Кикунами знает об этом собрании в УДН что-то такое, что неизвестно нам. Тогда я попросил моего японского друга Кавая, с кото­рым мы жили в одной комнате, узнать подробности об этом собрании у нашего вы­сокого партийного функционера. Кикунами даже предположить не мог, чтобы Сус­лов приезжал в УДН. На вопрос Кавая он резонно ответил вопросом:

      Ты только подумай, кто такой Суслов и что такое УДН?

Как видим, в партийных кругах так понимали несоразмерность величия второго человека в КПСС и ничтожности какого-то университета, хотя и важного для СССР на мировой арене. Вероятно, Суслов или его помощники вместе с аппаратом Междуна­родного отдела ЦК захотели придать незаслуженно важное значение заявлениям лиде­ров братских партий из Латинской Америки, подняв так высоко планку. А может, про­сто было решено убрать Румянцева из университета, что подтверждается поведением следующего ректора.

Как полагается, была сформирована комиссия по подготовке решения по про­верке состояния дел в УДН. Ей дали установку с акцентом на недостатки в работе ректората.

Обычно в партийной практике председатель комиссии в рабочем порядке знако­мил секретаря парторганизации с материалами и выводами комиссии. Я сам через это проходил. Здесь документы не докладывались ни ректорату, ни ученому совету, ни совету университета, а главное, не был ознакомлен секретарь парткома (в ту пору Е.П. Ващекин — доцент с кафедры ветеринарии сельскохозяйственного факультета).

Результатом стало рассмотрение на секретариате ЦК КПСС в отсутствие Суслова под председательством секретаря ЦК А.П. Кириленко вопроса «избиения идеологичес­ких кадров» УДН, халатное отношение к преподаванию политических дисциплин и не­предоставление соответствующих часов для их полного изучения. Кроме Румянцева и Ващекина, на заседании присутствовали проректоры Голубев, Соколов, Стаев и Шара­пов. Решением секретариата рекомендовалось освободить Румянцева С.В. от должно­сти ректора. Об учредителях общественные организации забыли, да они и в комиссии не участвовали. Рекомендация относилась к компетенции Совета министров СССР, который своим постановлением от 22 марта 1960 года № 310 утвердил Румянцева рек­тором, освободив его от обязанностей заместителя министра высшего и среднего спе­циального образования СССР.

Суть конфликта нигде не раскрывается, будто ее и не было. Просто человек устал и попросился на отдых. А ведь действительно, в декабре 1970 г. С.В. Румянцев по лич­ной просьбе был освобожден от занимаемой должности, а в январе 1971 г. приказом министра переведен на научно-педагогическую работу профессором кафедры теории воздушно-реактивных двигателей Московского авиационного института, где он с 1953 г. учился в докторантуре и откуда началось его восхождение к вершинам иерар­хической лестницы — с 1949 года он директор Казанского авиационного института, а в 1955 году уже замминистра высшего образования СССР.

На место ректора в декабре 1970 г. пришел другой замминистра из того же министерства. Румянцеву в 1960 г. было 47 лет, а Владимиру Францевичу Станису в семидесятом — 46. Но главное другое. Станис — гуманитарий, и с 1983 года до самой смерти в 2003 году он возглавлял на экономическом факультете УДН кафедру полит­экономии. Оппозиция победила. На экономическом факультете при нем открывались новые кафедры, произошло разделение факультета экономики и права на две самостоятельные структуры: юридический и экономический факультеты, в то время как на инженерном факультете уменьшили квоту на прием студентов, были частично урезаны часы, в результате чего некоторым преподавателям пришлось уйти не по собственной воле. Станис четко улавливал веяния времени.

Только после 2003 г., когда третий ректор, уже РУДН, В.М. Филиппов приобрел силу и был назначен министром образования РФ, университет стал каждые пять лет издавать о своем первом ректоре книги, подготовленные руководителем научной группы по истории РУДН профессором В.М. Савиным. Презентация последней кни­ги «Сергей Васильевич Румянцев — основатель и первый ректор Российского уни­верситета дружбы народов. К 100-летию со дня рождения» состоялась 28 мая 2013 года в Музее истории университета.

Ко мне эта книга попала случайно, поскольку в нашем доме живет еще один выпускник УДН — С.Л. Степаньян, адвокат (он поступил в УДН в 1972 г.). Как-то при встрече он сказал: «У меня появилась книга о первом ректоре УДН, пожалуй, я тебе ее занесу». Хотя автор этих строк был секретарем комсомольской организации ин­женерного факультета, ему не довелось встречаться и разговаривать с Румянцевым, а только слушать его на комсомольских и партийных собраниях да заседаниях парт­кома. Поэтому я надеялся почерпнуть что-то интересное из жизни такой многогран­ной и харизматичной личности.

В основном книга состояла из различных документов, где воспоминания занима­ют малую часть объема книги и написаны абсолютно в советском духе — от штампа к штампу, ни доли искренности, личного переживания. Написано о чем угодно, но толь­ко не о Румянцеве. Странное впечатление: все ходят вокруг да около, а ни человека, ни руководителя уникального учреждения не видно. Кроме всем известных фактов — о занятиях научными экспериментами, о строительных отрядах, о вечерах землячеств, о команде КВН, о самодеятельности, о танцах и т.п., собственно о Румянцеве там ничего нет. Единственно, что можно читать с интересом, да и только знающим жизнь УДН 60-х годов изнутри, — это воспоминания секретаря парткома, а затем проректора А.Е. Голубева (1926-2016), в которых можно обнаружить что-то новенькое. Нигде не прочтешь во всей книге, с какой стати мужчина в расцвете лет вдруг пишет заявле­ние об уходе в связи с ухудшением здоровья, а у Голубева что-то проскальзывает, но нужно домысливать. Представьте, после этого судилища прошло десять, двадцать, трид­цать лет, да нет—почти пятьдесят. Советского Союза, КПСС и ЦК уже четверть века как не существует, но нельзя рассказывать о реальных причинах, почему-то никто не хочет говорить, или внутренняя цензура не позволяет. Так или иначе, в нашем чудесном го­сударстве этого почему-то не происходит. Разве обязательно ушедших нужно обмазы­вать дерьмом или шоколадом? Действительно, в нем было много прекрасного, за что его и любили иностранцы, его не могли унизить ни жесткость к советским студентам, ни даже откровенная дешевка иных слов и жестов, ни твердолобое следование дирек­тивам сверху, что в итоге, возможно, и погубило его. Но все тщатся разодеть его как рождественскую елку, а ничего не получается.

Желая смикшировать обстоятельства ухода заслуженного ректора из созданного им университета и представить читателю, что все произошло по объективным при­чинам, Голубев постоянно, начиная с воспоминаний от 1961 г. (ему тогда было всего лишь 35 лет), повторяет мысль о невозможности работы в таком сложном вузе более десяти лет: «Я тогда добавил: “Да, на десять лет нас хватит, но не более... Кроме того, надо иметь здоровье”». Вот запись от 1969 г.: «Чувствуется, Сергей Васильевич стал уставать. Приступ стенокардии однажды случился. Иногда проявлялась меланхолия». А теперь в интерпретации Голубева заявление Румянцева в связи с подготовкой празд­нования 10-й годовщины УДН в 1970 г.: «Я свою задачу выполню и после празднова­ния — в отставку». Да где это слыхано, чтобы в СССР или в нынешней России подава­ли в отставку по собственному желанию?

И, наконец, последнее: «Да, Алексей Егорович, вы были правы — 10 лет прошло. Подошло время подведения итогов нашей личной работы в университете. Придется, как водится, принимать к сведению положительное и нести ответственность за ошиб­ки и недостатки, действительные и мнимые. Я лично устал, подорвал сердце. И я уйду! Уже три заявления лежат в сейфе». Однако на решение Секретариата ЦК несогласный с высокой партийной инстанцией мемуарист восклицает: «Сергей Васильевич был прак­тически здоров, полон сил и энергии и способен руководить коллективом университета весьма успешно еще 10-15 лет». И это несмотря на то, что двумя абзацами выше, на этой же странице, автор пытается нас убедить, что «Сергей Васильевич за 10 лет напря­женной повседневной работы сильно устал. «“Износ” сил моральных и физических уже произошел. Он уже и сам стремился освободиться от этой непомерно тяжелой ноши. Я знал, что он уже несколько заявлений написал об освобождении от должности рек­тора». Где здесь правда, а где лукавство — судить читателю.

А вот его преемника тяжелая работа ректора не угнетала, и он проработал в этой должности 23 года. Оставив пост ректора, продолжил преподавательскую дея­тельность на экономическом факультете и до конца дней занимал почетный пост президента университета.

Итак, Румянцев идет профессором в МАИ на кафедру двигателей, которой он руководил еще десять лет назад. Вслед за ним ушли «по собственному желанию» присутствовавшие на Секретариате ЦК проректоры и секретарь парткома УДН: Ващекин — в аппарат ЦК, Голубев — в Минвуз начальником управления по обучению студентов, аспирантов и стажеров из зарубежных стран, а остальные как птички пересели на другие ветки, разве чуть пониже, на такие же должности. Больше всех пострадал Румянцев — на упоминание его имени в стенах УДН было наложено табу. Новый ректор даже не разрешил ему присутствовать на защите кандидатской диссертации его аспиранта. Спасибо студентам, которые организовали живой коридор и обеспечили проход Румянцеву в аудиторию, где проходила защита. Но, пожалуй, главное — у него отобрали медобслуживание 4-го управления. Теперь он не был членом коллегии, и в Минвузе ему приходилось выпрашивать у бывших коллег санаторные путевки в любимую им «Нижнюю Ореанду», что по соседству с брежневской госдачей № 1, которую он полюбил за время нахождения на Олимпе.

На приглашения посетить университетские, факультетские и даже кафедраль­ные мероприятия ему приходилось отвечать отказом, он всячески сторонился встреч и с иностранными выпускниками университета, отказывался от приглашений посе­тить их родину, ссылаясь на здоровье и занятость. Впервые табу было нарушено, а может, снято в 1980 г., и Румянцев пришел на университетское мероприятие по слу­чаю 20-летия УДН. В фойе киноконцертного зала «Россия» он был так плотно окру­жен почитателями, что к нему невозможно было пробиться.

По случаю 90-летия со дня рождения 18 ноября 2003 г. у кабинета, где работал Сергей Васильевич, была установлена мемориальная доска. На установку доски на фасаде здания, у входа в университет (ул. Орджоникидзе, д. 3) пороху не хватило, остановились на учреждении стипендии его имени. Вот и все почести.