Циньен. 8

 

Все по очереди пожали ему руку и представились.

   Ну, наконец-то! — замурлыкал Алексей Николаевич и принялся оживленно накладывать закуски себе и жене, наливать в бокалы вино. Другие гости старались делать это не так оживленно, но и не слишком оттягивали удовольствие полакомиться. Хозяева дома пока еще жили без­бедно.

Трубецкой, усевшись по левую руку от Дмитрия Сергеевича, ждал, ког­да ему предложат, и Дмитрий Сергеевич сам принялся накладывать ему:

  Не стесняйтесь, полковник, будьте как дома. Рекомендую особенно сей паштет из утки с черносливом и коньяком.

   В отличие от Алешки, который восхищается багетами, — продолжал иронизировать Иван Алексеевич, — меня восхищают парижские паште­ты. Что туда ни намешают, все вкусно.

   И коли уж Алексей Николаевич начал проводить сравнения с чело­веками, то вот вам тоже отменное качество — так и человек должен оста­ваться вкусным, что бы ни намешали в его судьбу, — продолжила мысль мужа Вера Николаевна.

   А я считаю, не будь вкусным, тебя и не сожрут! — резко возразила Зи­наида Николаевна. — Вот я всегда была для всех невкусной. И очень этим горжусь. Человеку полезнее быть для окружающих неудобоваримым.

    И писателю? — спросила Наталья Васильевна.

    И писателю, — уверенно ответила Зинаида Николаевна.

  Какой же будет читатель у неудобоваримой литературы? Позволь­те! — возмутился Иван Алексеевич.

   А такой и будет, — вместо жены ответил Дмитрий Сергеевич. — Уважающий. Для скольких людей удобоварим, к примеру, Кант? Для не­многих. Писателя не должны любить, как еду или как женщину. Перед писателем должны трепетать, бояться его, испытывать пред ним благо­говейный ужас.

    А выпить-то можно хотя бы? — спросил Иван Алексеевич.

  Давно пора и выпить, и закусить! — поддержал своего друга Алексей Николаевич.

  За нашего почетного гостя! — подняла бокал Зинаида Николаевна. Она уже успела закурить в длинном мундштуке сигарету, тем самым под­черкивая, что еда для нее далеко не главное в жизни.

Все чокнулись бокалами и выпили за Трубецкого, до сих пор не дав­шего себе труда ни разу улыбнуться. Ему вообще казалось странным, что он попал в эту компанию известных писателей и их жен, с неприязнью разглядывал обстановку просторной квартиры в стиле ар-нуво, но при этом довольно безвкусную, буржуазную, без малейшего намека на аристо­кратизм. Разве что только книг наблюдалось много и всюду: в шкафах, на столах, на подоконниках. Еще он обратил внимание на статуэтку какой-то католической монахини, украшенную свежими цветами.

События жизни полковника Трубецкого продолжали закручиваться в какой-то непрестанный зловещий узор. Когда в Ситане ему не удалось поймать дочку генерала Донского и похитившего ее китайца, он оконча­тельно махнул рукой на свое нелепое сватовство и несостоявшийся брак. Вернувшись из Ситана в Шанхай, он всецело окунулся в любовное озеро, в которое неожиданно увлекла его лодка судьбы. Певица Лули окружила его заботой и ласками, в которых он купался, очищаясь от толстой коро­сты нелюбви и несчастья, накопившейся за многие годы.

   Да, господа, — выпив и слегка закусив, продолжил Дмитрий Сер­геевич. — Я сейчас пришел к выводу, что мы слишком заигрываем с читателем, говоря с ним на одном языке и желая, чтобы он понимал нас. Доходчивая литература теряет сакральность. Когда невежда стоит в храме и ни бельмеса не смыслит в молитвах, читаемых на церковнославянском, он становится покорным. Мы же не стараемся говорить с животными на понятном им языке. А когда литераторы пришли к заблуждению, что должны толковать с читателями, тогда-то и началась смута, которая зрела десятилетиями. И вот теперь...

   Вы что же, считаете, что писатели виноваты в революции? — удиви­лась Наталья Васильевна.

   А кто же еще! — зло засмеялся Иван Алексеевич. — Я слыхал, что Ленин в анкетах на вопрос: «Род занятий?» — ставит: «Писатель».

   С читателями надо говорить непонятными словами, — продолжал развивать свою мысль Дмитрий Сергеевич, лишний раз подчеркивая лите­ратурный характер их обедов. — Писатель в таком случае предстает перед ними как демиург, как маг, пред коим следует преклоняться и беспреко­словно обслуживать все его интересы.

 

   Любопытно! — вкусно жуя, воскликнул Алексей Николаевич. — И как вы предлагаете, чтобы звучали литературные произведения? К при­меру, как должен был Пушкин написать «Мороз и солнце, день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный...»?