Циньен. 9

 

   Допустим, так, — пришла на помощь мужу Зинаида Николаевна. — «Мегеон-гелеон, дон магестик! Ээ ту дормеон, ург ээстик». — И сама же хихикнула. И стрельнула глазом в самого почетного гостя.

   Великолепно! — захлопал в ладоши Иван Алексеевич. — Беру вас, Зинаида Николаевна, в свои переводчики. Глядишь, нам с вами за это Нобелевскую премию отвалят. До которой даже Лев Николаевич не дорос в своем стремлении говорить с читателем на понятном и удобоваримом языке.

Дмитрий Сергеевич зло посмотрел на Ивана Алексеевича. Ему не нра­вилось, когда кому-то не нравились его идеи, пусть даже впоследствии он сам же над таковыми идеями посмеется. Но пока идея владеет им, не смейте прикасаться!

  У вас, кажется, своя жена имеется, — проскрипел он голосом старца Оптинской пустыни. — Вот пусть она вам и переводит.

  Не ссорьтесь, мальчики! — сказала Зинаида Николаевна. — А то еще и здесь, в Париже, русские разделятся на красных и белых.

   Точнее, на удобоваримых и неудобоваримых, — огрызнулся Иван Алексеевич.

  Жалко, что Надежды Александровны сегодня нет, — вздохнула Вера Николаевна. — Она бы мигом превратила сей диспут в феерию.

    Фер-то кё! — засмеялась Наталья Васильевна.

И все тоже засмеялись, повторяя:

    Фер-то кё!

    Кё фер-то!

Только Трубецкой, услышав роковое сочетание «Надежда Александ­ровна», вздрогнул и сделался мрачным. «Она?» — мелькнуло в его без­радостном сознании.

Зинаида Николаевна заметила, как он помрачнел:

   Борис Николаевич, вы, наверное, просто не читали рассказ Тэф­фи. Он в прошлом году выходил в самом первом номере «Последних новостей».

    Нет, не имел удовольствия, — пробормотал полковник.

   А вот у нас тут как раз лежит номер. Мы недавно вслух перечиты­вали. — Зинаида Николаевна протянула руку, взяла с края буфета пожел­тевшую газету, нашла нужную страницу и зачитала: — «Рассказывали мне: вышел русский генерал-беженец на плас де ля Конкорд, посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пеструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:

  Все это, конечно, хорошо, господа! Очень даже хорошо. А вот... кё фер? Фер-то кё?»

Зинаида Николаевна дальше прочитала недлинный, забавный и остро­умный, но грустный рассказ, в котором во французское выражение «Que faire?» — «Что делать?» — втесалась русская частичка «-то». Выслушав, Трубецкой наконец усмехнулся и промолвил:

    Вот уж действительно фер-то кё...

   Зинаида Николаевна, а где вы взяли нашего самого почетного го­стя? — спросил Иван Алексеевич, на что раздраженный против него Дмитрий Сергеевич вспыхнул:

  Что значит «взяла»! Соблюдайте приличия, Иван Алексеевич! Он что, ванна? Или кредит?

    Еще города берут, — сказала Зинаида Николаевна.

  О, это уже интереснее, чем ванна или кредит! — засмеялся Алексей Николаевич. — Города берут штурмом. Был штурм?

  Был! И еще какой! — с гордостью ответила Зинаида Николаевна. — На смотровой площадке флагштока.

Он посмотрел на нее странным, безумным взглядом и пропел:

    Ой да Лули-Лули, се тре бьен жоли, добрый молодец идет!

    Я не понимаю.

   Ступайте, моя дорогая перелетная птица. Я больше не задерживаю вас. Будьте счастливы.

   Благодарю вас! Вы самый благородный человек из всех, кого мне приходилось встречать в жизни! — воскликнула китаянка и, поцеловав полковнику руку, исчезла из его судьбы.

А он снова стал горестно пить в парижских кабаках, где нередко мож­но было услышать выступления русских певцов, пианистов, балалаечни­ков, гитаристов.

Однажды в «Клозери де Лила», как раз когда зашел разговор о том, что в этом ресторане любили играть в шахматы Ленин и Троцкий, на сцену вышла Лули и запела о том, как молодой англичанин хочет соблазнить юную китаянку, но сам попадется в ее сети, ничего не получит, уедет в свою Англию и будет долго с тоской вспоминать ту, в которую влюбился в далеком Китае. Посетители ресторана не понимали, о чем она поет, но им нравилось пение. Трубецкой мигом расплатился и покинул ресторан. Шатался по ночному Парижу и, дойдя до Эйфелевой башни, зачем-то решил на нее подняться. Был теплый безветренный вечер, на смотровой площадке толпа народу собралась поглазеть, как пьяный Григорьев на­меревается прыгнуть вниз.

   Не бойтесь, господа! — кричал он по-русски. — Это не страшно. Тем более что меня уже давно нет. Я был маленьким мальчиком, который сгорел в пожаре. От меня осталась только видимость, господа! Сейчас я вспорхну и полечу на небо!

Собравшиеся в основном желали увидеть полет Григорьева, и лишь некоторые призывали что-нибудь предпринять и не допустить само­убийства. Трубецкой оглядел лица зевак, среди которых его особенно поразили холодные и красивые глаза худой и длинной женщины, ку­рящей сигарету из такого же тонкого и длинного мундштука. Эти хо­лодные глаза показались ему русалочьими. С ледяным любопытством русалка ожидала, что случится дальше, и даже поднесла к своим пре­красным глазам изящный лорнет. Трубецкой от души по-русски выру­гался и сам полез на парапет смотровой площадки. Встав на нем, он небрежной походкой двинулся к Григорьеву, доставая из портсигара папиросу.

    Подпоручик, огоньку не найдется?

   Полковник? — удивился Григорьев. Но Трубецкой даже не дал ему удивиться, а резко обхватил его и вместе с ним упал на смотровую пло­щадку. Прижал к полу и прорычал тому в ухо:

   И не вздумайте повторить ваш глупый подвиг. По законам военного времени за самоубийство полагается расстрел!

  Какой расстрел... Какое военное время... — бормотал Григорьев. — Ребенок сгорел в пожаре...

    Исключительно смелый поступок! — раздался восхищенный голос.

Трубецкой посмотрел вверх и увидел над собой прекрасные и холод­ные глаза русалки.

   Потрясающе! — воскликнул Алексей Николаевич и захлопал в ладо­ши. Видно было, что он малость опьянел. Вино он подливал и подливал себе и остальным, но себе чаще.

    Только почему вы сказали «на флагштоке»? — спросил Трубецкой.

    Как, вы не знаете? — удивилась Вера Николаевна.

 

   Позвольте, я сама объясню, — перебила ее Зинаида Николаевна. — Когда Эйфель только намеревался строить свою башню, он сказал, что у французов будет самый высокий флагшток в мире. Вот мы и называем башню не «тур д’Эйфель», как все, а «флагшток».