Циньен. 10

 

Трубецкой стал налегать на коньяк, отказался от предложенного жи­денького супчика и закусывал лимонами и сардинками. На горячее пода­ли рыбу в соусе бешамель, он ел ее маленькими кусочками, сопровождая ими частые рюмки. Ему хотелось запьянеть.

   А вот и Надежда Александровна! — пронзил его сумрачное сознание неприятно бодрый голос Алексея Николаевича.

Вряд ли то могла быть сбежавшая от Трубецкого жена, просто совпаде­ние имени и отчества, но Борис Николаевич снова болезненно вздрогнул и в испуге оглянулся — а вдруг и впрямь войдет она, его Нэдди? И вмиг пронеслось в воображении, как он будет хлестать ее словами, как безжа­лостно высечет рассказом о гибели их сына.

Но конечно же вошла не она, а совсем другая женщина, веселая некой нервной веселостью. И тоже не первой свежести.

    Тэффичка! — бросилась ей навстречу Вера Николаевна.

Все стали ее обнимать и целовать.

   А мы как раз только что ваш рассказик читали! Фер-то кё? Как го­ворится, ничего не поферишь, — сказал Иван Алексеевич.

Полковник тоже встал, чтобы поздороваться и познакомиться. «Ждал Нэдди, а пришла Тэффи», — промелькнуло в его уже слегка захмелевшей голове.

   Простите, что задержалась, — извинилась, усаживаясь, Надежда Александровна. — Пришлось такси взять, чтобы в Пасси с Елисейских Полей примчаться. Шофер, как водится, наш брат лярюсс.

    Небось подпоручик Самсонов, — буркнул Трубецкой.

   Фамилию не спросила, но точно, что бывший военный, — продол­жала щебетать новая гостья. — Живем в Пассях, работаем на таксях. А вы, стало быть, нынче почетный гость? — повернулась она с любопытством к полковнику.

   Геройский человек, полковник, до сих пор огнем и дымом пах­нет, — язвительно произнес Дмитрий Сергеевич. — Новое увлечение Зи­наиды Николаевны.

   Понимаю, — грустно кивнула головой Тэффи. Но тотчас, как птич­ка, встрепенулась. — А представляете, кого я на Елисеях видела? Алек­сандра Федоровича!

   Ах ты, Боже мой, голубчика! — с иронией всплеснула руками Зинаи­да Николаевна. — И как он? Плачет?

    Да нет, весьма бодр. Я поздравила его с четвертой годовщиной.

    Керенского, что ли? — спросил Трубецкой.

   Да, господа и дамы! — взвился Алексей Николаевич. — Действи­тельно! Сегодня же шестое ноября! Завтра ровно четыре года со дня боль­шевистского переворота! За это надо выпить!

    За это надо утопиться, — сердито произнесла Зинаида Николаевна.

  Не шестое, Алешка, а двадцать четвертое, и не октября, а ноября, — еще более сердито выдавил из себя Иван Алексеевич.

   Да полно вам, — усмехнулся в его сторону Дмитрий Сергеевич. — Живем в Европе, по европейскому календарю, в Париже. Или, как гово­рит Надежда Александровна, в Пассях.

   Ничего не полно, — огрызнулся Иван Алексеевич. — Никогда не признаю ни календаря этого, ни гнусную новую русскую орфографию, на которой самые преступные слова теперь пишутся.

   А знаете, — вдруг вскинул веки Трубецкой. — В те дни, четыре года назад, я был в Москве и, как георгиевский кавалер, посещал со­брания георгиевских кавалеров в квартире Брусилова в Мансуровском переулке.

   Я тоже в те дни в Москве был... — хотел его перебить Иван Алексее­вич и рассказать что-то свое. Но полковник хмуро продолжал:

  Так вот, Брусилов учил, как распознавать тогдашние газеты: какая самая сволочная, какая средней подлости, а какая еще ничего так.

  Это я знаю, — махнул рукой Иван Алексеевич, на что Дмитрий Сергеевич шикнул:

    Дайте господину полковнику договорить!

    Ну-ну, и как же? — спросила Наталья Васильевна.

   Которые еще не совсем совесть потеряли, те обозначали дату по старому, юлианскому календарю, которые мерзавцы — уже полностью перешли на новый, европейский, а подлецы ставили на всякий случай и новую, и старую, — дорассказал Борис Николаевич.

   Однако простите, голубчик, но ваш Брусилов где теперь? Перемет­нулся к красножопым? — без обиняков спросил Иван Алексеевич. — Лег­ко променял старый стиль на новый! Воззвание к Врангелю подписал вместе с Лениным и Троцким. Пред-датель!

Напоминание о предательстве бывшего кумира вонзилось в самое сердце Бориса Николаевича. Все продолжали чокаться, пить, закусывать. Трубецкой пил много, закусывал мало и думал о том, почему он сидит здесь, почему не убил Лули, почему отпустил дочку паркетного генерала Донского, не убил ее китайца, не убил венского прохвоста.

Шварценшванн... «Черный лебедь» по-немецки? Врешь! Ты просто слово «шарлатан» в «шварценшванн» перекроил, собака! Надо ехать. На­до срочно ехать в Вену и замкнуть порочный круг. Совершить то, что здравые древние люди в «Илиадах» и «Одиссеях» совершали, не впадая в ложные слюнявые рассуждения — можно или нельзя, нравственно или дурно, а просто шли и убивали тех, кто похищал у них жен. И если бы он, Трубецкой, не поддался тогда чарам шарлатана, а просто убил его, не было бы ни позорного отступления, бегства за Урал, в Сибирь, в Китай, а теперь еще и в Париж, не было бы и завтрашней годовщины, потому что и самой бы революции не было. И всего лишь если бы он и другие особи мужского пола действовали по суровым и правильным древней­шим законам. Одиссей всех женихов Пенелопы порубил в капусту, но читающий мир до сих пор этим восхищается. А если бы он вернулся до­мой, увидел стадо этих похотливых самцов и сказал: «Ах, вам нравится моя супруга? Ну что ж, если она скажет, что любит кого-то из вас, готов ее уступить»?..

 

Он пил коньяк, им самим же и принесенный, продолжал пьянеть, все более утверждаясь в решимости прямо сегодня ехать в Вену. Вокруг него стояла трескотня литературных разговоров, сплетен, шуточек, чаще всего горьких, анекдотов про жизнь лярюссов в городке на Сене. И эти люди, собравшиеся сегодня за столом в квартире на рю Колонель Боннэ, все больше раздражали его.