Циньен. 11

 

  Вот о чем я и говорю! — воскликнул Дмитрий Сергеевич, радуясь своему величайшему открытию. — Тринадцать! Страшное число.

    Да ладно! — махнул рукой Иван Алексеевич. — Чепуха это все.

    Напрасно! — зло сверкнул на него глазами Дмитрий Сергеевич.

  Иван Алексеевич, ну вы же знаете, какое он придает значение числу тринадцать, — с иронией заметила Зинаида Николаевна.

   Знаю, — подбоченился Иван Алексеевич. — А вы знаете, почему ваш дом пронумерован как одиннадцать-бис?

   Ну, конечно, — хмыкнул Дмитрий Сергеевич, — потому что в Па­риже на многих улицах нет тринадцатых домов. Парижане это понимают, в отличие от некоторых лярюссов.

   Но позвольте, дорогой Дмитрий Сергеевич, — пуще прежнего под­боченился Иван Алексеевич. — Конечно, я понимаю, что нумерация по нечетному ряду идет — первый, третий, пятый, седьмой, девятый, один­надцатый, затем вместо тринадцатого одиннадцать-бис, затем — пятна­дцатый, семнадцатый и так далее.

    Понимаете, и прекрасно!

   Конечно, прекрасно. Да вот только оттого, что тринадцатый дом пронумеровали как одиннадцать-бис, он не перестал быть тринадца­тым.

    Ян! — Вера Николаевна толкнула Ивана Алексеевича плечом.

   Ну что «Ян»! — возмутился тот. — Я Ян, да не пьян. А вокруг меня, как я порой невесело думаю, сплошь пьяные. Не от вина, от жизни своей нелепой пьяны.

   А ведь действитель... — горестно понурил голову Дмитрий Сергее­вич. — Как же так? Зиночка! Одиннадцать-бис... Это же и впрямь переоде­тое число тринадцать. Какой ужас! Ты знала?

    Ну, конечно!

    Знала и не сообщила мне об этом?

   А что тут сообщать? Это и так ясно. Но все-таки мы живем не в доме номер тринадцать, а в доме номер одиннадцать-бис. В данном случае ноуменальное важнее истинного. Порой наименование важнее предмета.

   Ну да! — не унимался Иван Алексеевич. — Если предателя назвать коллаборацио... цио... тьфу ты!.. коллаборационистом, он уже не преда­тель, а нечто благородное и объяснимое, понятное и простимое. И если продажную женщину назвать...

    Ян!

   Назвать куртизанкой или гетерой, то она уже как бы и не вполне продажная.

   Мальчики! Не ссорьтесь! — воскликнула Зинаида Николаевна, при­куривая очередную сигаретку и вычурно откидывая мундштук в сторону, чтобы пустить столь же вычурную струйку дыма.

«Боже, какие болтуны! — думал Трубецкой. — Взять бы револьвер да всех их тут же и к стенке! А что, это мысль! Надо же с кого-то начи­нать...»

   Позвольте продолжить ваши рассуждения, Иван Алексеевич, — уста­ло произнес Дмитрий Сергеевич. — Если приживалу назвать желанным гостем, он как бы и перестает быть приживалой.

    Дмитрий! — гневно крикнула Зинаида Николаевна.

В квартире повисла зловещая тишина. Трубецкой встрепенулся, глядя на то, с какой ненавистью Иван Алексеевич и Дмитрий Сергеевич уста­вились друг на друга. Неужели кинутся в драку? Тогда с них можно брать пример. Тогда они не то что он.

Губы у Ивана Алексеевича побледнели, глаза налились злобой, но вдруг он откинулся к спинке стула и рассмеялся:

    Наповал! Точным выстрелом!

Все с облегчением выдохнули. Алексей Николаевич бросился напол­нять бокалы и рюмки.

   Конечно же приживалы! А кто мы еще? Правда, Вера? Приживались у Цетлиных. Но мы все здесь приживалы, хотя называем себя красивым словом «эмигранты». Лярюссы, как говорит наша Тэффинька.

Нет, они такие же, как он. В последний миг струсят и не бросятся убивать друг друга. А потому из-за таких, как они, Россия оказалась вы­швырнута из своих исконных пределов. Но стоп! Россия ли? Быть может, только старая, отжившая свое страна?.. Такие путаные мысли вертелись в голове у Бориса Николаевича.

   Но мы вынуждены были первое время ютиться у Цетлиных ввиду парижского квартирного кризиса, — стала оправдываться Вера Николаев­на. — А теперь вот уже полгода как переехали на рю Оффенбах.

   И прекрасно, — дружелюбно произнес Дмитрий Сергеевич. — Вы­пьем за это и, пожалуй, переходим к чаю, ведь уже полседьмого.

Зинаида Николаевна посмотрела на Трубецкого и поспешила объяс­нить:

   Наши обеды строго регламентированы. С четырех до семи. Это не скупердяйство, а просто для того, чтобы не проводить драгоценное время за столом. Обычно после каждого обеда мы устраиваем длительные про­гулки по городу. В жизни, как и в хорошем литературном произведении, места для разговоров должно уделяться примерно столько же, сколько для действия, для движения. Если хотите, для полета!

Борис Николаевич испросил прощения и ненадолго отлучился. Воз­вращаясь в гостиную, где проходил обед, он успел услышать, как Дмит­рий Сергеевич говорил:

    По-моему, мрачная и малоинтересная личность.

А Зинаида Николаевна возражала:

   Не хочу даже слушать! В отличие от вас, господа, сидящие в тепле, человек бился с проклятыми большевиками. Ах, эти серебряные виски, я без ума от них!

Тут он и вошел, и первое его желание было немедленно уйти. Но ему уже наливали чай в чашку и коньяк в рюмку. И неудобно было откланять­ся. Он сел, мрачно наблюдая балет трех чаинок на дне чашки.

   Господин полковник, а расскажите, голубчик, о себе, нам чрезвы­чайно интересно, — ласково промурлыкала Надежда Александровна.

 

  Ничего интересного, дамы и господа, — отозвался Трубецкой. — Решительно ничего.