Остров Климецкий. 7

 

Дело, конечно, нужное и хорошее, кто бы говорил. Тащить — ума не надо, сила требует­ся. Какую другую обузу Афанасий не поволок бы за просто так, послал бы подальше. А бри­гадиру не отказать. Не чужой человек, много­му мастерству Афанасия выучил. Придется та­щить, никуда не деться.

Взвалил Афанасий крест на себя, обхватил покрепче руками, приладил поудобней на плече и понес. Спасибо Захару Федоровичу, рукавицы свои не пожалел — отдал, папироской угостил.

Идет Афанасий, кряхтит, несет крестище, горбатится. Нелегкой оказалась нежданная- негаданная ноша. Не своя — тянет. Приостано­вится ненадолго передохнуть, с плеча на плечо перекинет нежданное бремя, вздохнет и даль­ше прет. А впереди, с левого боку, рядом собственная его тень бежит, только размером покрупнее Никитина будет, качается. Тень то больше, то меньше, то человек маленький, а крест большой, и наоборот. Напоминает что- то эта картинка Афанасию, как будто уже ви­дел подобное где-то, но не вспомнить. идти надо, нести, терпеть. близко уже, чуть-чуть осталось. Скоро закончатся мучения.

И вот наконец расступились острова и ост­ровки, освободили зимнее озерное простран­ство, и открылась родная панорама: вдалеке, на заснеженной ладони острова, под лучами длин­ными солнечными, из-под облака белого бью­щие, стоят две сестры-красавицы, две церкви деревянные, Преображенская и Покровская. Светятся. Одна высокая, стройная, двадцать две главки с крестами на ней, на другой — младшей — корона из десяти куполов. Нарядные — глаз не оторвать. Шатровая колокольня строгим сторожем между ними застыла, звоном благо­веста приглашает и посмотреть-полюбоваться зовет — и оберегает. Если с северной стороны на них глядеть, то младшая сестра за старшей прячется, стесняется, украдкой выглядывает, а с южной — вперед себя выставляет — смотрите: вот я какая замечательная! А если с запада или востока, то втроем в один ряд выстраиваются — смотрины или хоровод затевают. Все вместе они Погостом Спасским в Кижах, на Онего-озере, зовутся. Издали порой кажется, что вот сейчас они возьмутся за руки, поднимут купола-паруса и полетят над землей среди облаков белых, меж­ду звезд ночных, под луной и солнцем, словно чудесные сказочные птицы...

Остановился Афанасий, опустил крест на зем­лю, оперся. Любуется, как будто в первый раз увидел. И кажется издалека Афанасию, что церк­ви, да и весь погост разом, вырезаны из ствола огромного дерева, одной умелой рукой. Но зна­ет, подойдешь поближе, и видно, что сотни ство­лов не просто сложены, срублены, а еще много любви и мастерства, накопленного умения пред­ками вложено. Но и этого недостаточно, малова­то будет, чтоб воздвигнуть неповторимую красо­ту — тут вера и дух, и молитвы нужны... Без них никак не сотворили бы чудо и не сохранилась бы красота до наших дней. В чем в чем, а в этом Афанасий толк понимал — сам плотник.

Стоит Афанасий, размышляет с восхищени­ем о мастерстве в прошлом времени, не в пользу сравнивает с результатами умельцев се­годняшних. И зачем-то стал купола пересчи­тывать, кресты складывать с каждой церкви и колокольни в одно целое, чего раньше никог­да не делал, насчитал тридцать три. Удивился цифре, уж больно часто в последнее время встречается, странным образом к возрасту разных людей привязана.

 

И подоспело, прилетело из памяти воспомина­ние — из далекого детства. И не свое, а бабкино, бабки Марии рассказ про отца своего, про па­пеньку. Как декабрьской зимой под вечер приш­ли за ним люди чужие, арестовывать. Ввалились в избу — а папеньки нет, в лес за дровами отпра­вился, — расселись, затаились, ждут. Возвратил­ся отец на свою беду, схватили его за руки, связа­ли, заарестовали. В санки бросили, повезли до города. Больше папеньки своего бабка не видала. Расстреляли его по приговору через месяц, но об этом никто тогда не знал. Сообщили другое — в лагере трудится, перевоспитывается, кулак. Сов­рали. А ей четырнадцать лет в ту пору было. Пя­теро их сирот осталось, она старшая. Отец един­ственный работник в семье был. А маменька с го­ря слегла. Перед самой войной все случилось.