Отец. 2

 

«Где-то в этом месте кончается море и начи­нается океан, — думал Сергей. — Тихий океан с его фиолетовыми волнами. Об этом любила рассказывать мать, когда вспоминала свою жизнь на Курилах. Как же давно это было!»

Но в этот день вода была темной, холодной, таящей в своих глубинах истинную память минувших дней, достоверную летопись про­шедших событий, о которых никто уже никог­да ничего не узнает.

           Кунашир, — прошептал Сергей, изучая взглядом красоты острова и постоянно возв­ращаясь к окутанному облаками пику вулкана Тятя — истинной любви всех российских вул­канологов.

А слева вон Итуруп, — не унималась жен­щина, часто щелкая затвором своей зеркаль­ной камеры. Значения выдержки и диафраг­мы, видимо, не особо ее волновали. Она даже к кольцу трансфокатора на объективе ни разу не притронулась.

Тут же ставший уже привычным шум плещу­щейся о борта пенистой воды и урчащего дви­гателя «Марины Цветаевой» нарушил настой­чивый гудок не пойми откуда взявшегося за­копченного плашкоута, с палубы которого прямо на Сергея равнодушно глазели два смуг­лых моряка. Они ловко пришвартовались к теплоходу; началось перемещение привезен­ных на Кунашир грузов. И все то время, пока моряки трудились, а старый плашкоут коптил воздух вокруг, капитан «Марины Цветаевой» — худощавый бородатый мужчина лет пятидеся­ти с неизменной папироской во рту — грустно и по-своему мечтательно поглядывал в сторону острова. Наверное, душа звала его туда, но обс­тоятельства удерживали на месте, не позволяя поддаться секундному импульсу — опасному искушению всего рода человеческого.

В какой-то момент капитан ощутил на себе посторонний взгляд и, обернувшись к Сер­гею, явно смутился.

Острова влюбленных, — пробормотал он, а потом глаза его вновь стали жесткими, лицо посуровело.

«Сильный мужик, — отрешенно подумал Сер­гей. — В свое время, видимо, сделал выбор и те­перь вот смиренно несет тяжесть принятого ре­шения. Наверное, наверное.» Очередная тайна очередной человеческой души, неумолимо раст­воряющаяся в мистичности здешних пейзажей; да и сам мир этот, обособленный от мира внеш­него, большого, неугомонного, алчущего новых свершений, сам мир этот есть не что иное, как одна сплошная тайна. Красота истинная, затаив­шаяся где-то среди брызг соленой воды, криков чаек и блеска рыбьих косяков в глубине. Красо­та, вобравшая в себя многие судьбы, укрывшая их, словно птенцов, большим и теплым матери- неким крылом. И здесь все эти судьбы слились в единое целое, сделались частью островов, моря и океана, густого тумана и призрачного света мая­ка; отныне они больше неотделимы от всего это­го, теперь они стали одной великой тайной...

Сергей глянул на удаляющийся плашкоут, затем на возникший словно бы ниоткуда так называемый японский подарок — небольшое судно с именем «Надежда». Надежда? Как символично! Несколько пассажиров, из тех, чей путь лежал на Кунашир, быстро перебра­лись на корабль. «В знак дружбы от японского народа», — прочел Сергей дарственную, выве­денную яркой красной краской на белой трубе.

Капитан же украдкой продолжал рассматри­вать Кунашир. И лишь когда, отдав шварто­вые, это утлое, выкрашенное по кильватеру в зеленоватый цвет суденышко, натужно пыхтя и дав несколько громких сигналов, двинулось в направлении острова, капитан развернулся и ушел обратно в рубку.

А мужик на корме снова взялся за гитару, надрывно запел:

На дороге туман —

Нам мерещится дым.

Ты уехал за счастьем —

вернулся просто седым.

И кто знает, какой

Новой верой решится эта борьба?

Быть, быть на этом пути —

 

Наша судьба!