Марлен Фарина. 7

 

Когда мы откроем Юнь-Сян правду, Бани несомненно ста­нет для нее спасительной соломинкой. Самое лучшее — и она сама это подсказала -г как можно раньше заняться с ним лю­бовью. Прежде чем обнаружится ее статус незаконной вдо­вы. Удовольствие, которое она получит с Бани, несравнимое с тем, что мог дать ей искатель наслаждений Марк, будет для нее, вероятно, единственным способом начать новую жизнь после траура. Подготовив свое тело к любви, она избежит участи закрыть лавочку в девятнадцать лет.

Я пыталась поставить себя на место Марка, чтобы разга­дать его план. В любом случае вряд ли его задумку можно объ­яснить игрой воображения или альтруизмом. Он ни во что не верил, но, быть может, у него было предчувствие трагиче­ского конца? Или же он просто-напросто допускал такую ве­роятность и принял меры предосторожности, как бы “за­страховал” свою жизнь? Право первой ночи с его невестой, этот “древний обычай” теперь представлялся мне нашим дол­гом. И влечение к Бани, опять невольно проснувшееся во мне, вкупе со смятением, которое вызывала у меня Юнь, пре­вращали этот долг в нечто весьма приятное.

Откуда-то изнутри во мне поднималось чувство ликова­ния, и я мысленно поблагодарила Марка за то, что его смерть создала для нас такую ситуацию. Я смотрела на его невесту, которая так непринужденно чувствовала себя за рулем “рол- лса”, и представляла, как она, сидя за рулем трактора, стри­жет газон в Шеврёзе, идет навстречу приливу на старой плос­кодонке в Вильфранше, кладет вместе с нами кирпичи, стоя посреди строительного мусора на авеню Жюно... Умение Юнь адаптироваться к любой ситуации, ее способность со­ставлять одно целое с Марком, талант мимикрии и обаяние были так сильны, что не прошло и трех часов, как мне стало казаться, что отсылать ее обратно к пролетариям в Шан­хай — совершенно невозможно и даже противоестественно. Похоже, мальчики придерживаются того же мнения.

Вот тут-то у меня и возникла совершенно безумная догад­ка, позволявшая наконец-то объяснить ее поведение с нами.