Муляж.

рекомендуем техцентр

Меня беспокоило, что Аришка пребывает в сильнейшем унынии. По ЕГЭ баллов она не добрала, на бюджет на биофак даже педуниверситета не попала, и ее зачислили платно. А Димон сообщил по телефону, что предприятие наше сдыхает, в гостевом никаких гостей нет, а нужно еще платить Анатолию, иначе в деревне вообще все загнется, и он не уверен, что со следующего года предприятие сможет оплачивать вуз.

— Это ведь ты со своими Люсями виноват, что Арина фактически не училась в десятом и одиннадцатом, — сказала я ему по телефону. — Ее нужно было поддерживать в такой трудный период, а ты травмировал ее своим распутством, ведь она все, что ты писал, читала в «Живом журнале»!

— Вы мне надоели! Чтоб вы все поумирали! — в ответ заорал он. — Иди в жопу! — И отключился.

Никогда ранее Димон не позволял себе даже в ссорах со мной грубых слов.

В ту же ночь он мне приснился. Выглядел Димон совершенно как в жизни. И если бы в своем сне я не знала, что он мне снится, — это было осознаваемое сновидение, — я бы решила, что все, что он мне сообщил, произнесено им в реальности. А произнес он только одну фразу: он знает, что переступил черту и скоро погибнет. И во сне я точно знала, какую черту Димон переступил: он предал меня и дочь. А еще через несколько дней мне приснилось, что Димон пытается запихнуть меня в печь — это снова был повторившийся ремейк триллера начала девяностых, — но я с огромным трудом вырываюсь из его рук, отпихиваю его, тут же оказываюсь у дверей какого-то округлого мрачного помещения и вижу, как молодая бойкая девушка с длинными светло-каштановыми волосами, собранными в хвост, с довольной ухмылкой запихивает в ту же самую печь Димона…

И еще был сон о новой квартире: будто в ней танцует Люся, а Димон смотрит на ее танец с восхищением, хотя даже во сне я знаю, что движения Люси почти неуклюжи и нет у нее танцевального дара, но Люся после танцев обнимает Димона, и он обещает отдать ей квартиру «под проект» — голос Димона был отчетлив, а лицо Люси размыто.

В декабре подморозило. Зонты закрылись. Аришка слегла. То есть ничем она вроде и не болела: терапевт, приглашенный из городской поликлиники, не нашел у нее никаких отклонений от нормы. Но в педагогический университет ходить перестала. Лежала, и все — вставала только в туалет и поесть, причем ела крайне мало, худея день ото дня.

Она любила Димона. Очень любила. И он, «хозяин жизни», был для нее авторитетом, а не я, не умеющая в этой капиталистической жизни пробиваться…

* * *

Сны я рассказала Юльке. У нее развивался уже бурный роман с Юрием — и я мысленно шутила, что, возможно, главным притягательным моментом для обоих служило созвучие их имен.

— Волосы каштановые у нее? Значит, точно, та с моря, которую он называл «шоколадкой».

— Она просто была очень загорелой. Мне кажется — другая.

— А Люся во сне при чем? Она же танцует в квартире?

— Наверное, она приснилась символически: Люсю хотели выдать замуж за Димона ради его денег и собственности, и эта, видимо, которая дубль два, прихватила его с теми же целями — и новая наша квартира для нее лакомый кусок.

— А почему ты думаешь, что не «шоколадка»?

— Девушка с высшим образованием, самостоятельная и неплохо зарабатывающая — помнишь, он же сам все о ней сообщил? — не для Димона. Такая годится только на короткий южный роман. Над ней нелегко ощутить превосходство.

— У него дебильный культ молодости!

— Сейчас он у всех — открой Интернет. Люди платят огромные деньги за подтяжки лица, омолаживающие кремы и прочее. Но у Димона еще и личное: именно в институте на филфаке он чувствовал полноту жизни — вокруг было столько девушек, а их, парней-студентов, всего двое или трое. И он был предметом воздыхания многих. И не одну первокурсницу-филологичку лишил девственности, он сам с гордостью об этом писал. Видимо, это был для него самый кайф. Ну, а во‑вторых, такая модель сейчас в тренде: кошелек потолстел — покупай молодую любовницу. И Димон тоже готов за молодость платить. Я не о людях искусства, там все иначе: и юная может полюбить за талант. Ведь талантливый человек — это гиперколлайдер. От него черпают. От него исходит энергия. Я о самых обычных тугих кошельках.

— Да, — согласилась Юлька, — даже с талантливыми женщинами так бывает: немецкого режиссера Лину, забыла фамилию, полюбил оператор на сорок лет ее моложе и столько же прожил с ней.

— Именно.

— То есть ты не относишь Димона к одаренным людям?

— Я всегда считала его одаренным. Что-то было в нем самобытное, оригинальное. Есть ранний рассказ у него, который я считаю отличным. Но недавно я поняла: тот Димон исчез в девяностые. Писатель перестал быть для толпы уважаемым человеком, к тому же многие литераторы дошли до крайней степени нищеты, а Димон мог выбрать для себя только род деятельности, дающий ощущение социальной крутизны. Теперь это бизнес, а если литература, то исключительно коммерческая. И то с натяжкой. Как развлечение умов. А не управление ими. Серьезных писателей почти никто не знает. Вот Димон и превратился в писательницу пошлых женских эротических романов…

— Все так вульгарно у него… И эта Люся дубль два, я уверена, столь же примитивна, как Люся дубль один, считавшая, что матерная лексика украшает девушку, одетую во все блестящее и розовое…

— Но все-таки Люся была не так испорчена. В ней корысть победило живое, природное, женское.

— А эта?

— Ну, если судить по моим снам…

— Ты же всегда видишь вещие! — Юлька снова закурила. — Считываешь через сны информацию о будущем.

— Знаешь, — сказала я, разлив кофе по чашкам, — хватит о Димоне. Он меня утомил.

— И меня, — быстро согласилась она, поправляя рыжую челку (Юлька только позавчера сменила цвет волос, что Юрий одобрил), — твой Димон и мне надоел. Давай лучше поговорим обо мне!

— Давай. — Я улыбнулась.

— Закажи себе сон про меня и Юрия. Что нас с ним ждет?

— Поженитесь, — вдруг произнесла я — и удивилась: я ни разу не думала о такой возможности.

— Это ты говоришь? — шепотом спросила Юлька, которая по моей просьбе прочитала письмо деда Арсения и прониклась верой в магию нашего рода. — Или твоя покойная бабушка через тебя мне предсказывает?

— Понятия не имею.

Я засмеялась. Таким забавным мне показалось лицо Юльки, смотрящей на меня, как живущий в мифологическом мире язычник смотрит на всесильного шамана.

— Какая разница? Главное, что вам вместе будет хорошо.

— Точно — твоя бабушка. — Юлькины зрачки покрылись мечтательной дымкой. — Она ведь умела!

* * *

В деревню мы с Юлькой решили поехать не одни; Юрий согласился нас довезти на своей машине, но с одним условием: мы должны выехать ночью, ему рано утром по делам нужно было быть в Рязани. Что делать? Согласились. А переночуете вы где, все-таки поинтересовался он, мужа, понял я, там нет, вы с ключами?

— Нет, все ключи у Димона.

— А кто вам откроет?

— Там работник. И мы переночуем в гостевом доме.

— Большой?

— Нет. Десять комнат всего лишь, но все с удобствами. И внизу даже бар небольшой и магазинчик.

— Так что и позавтракать сумеете, — сказал Юрий.

Мы уже выехали на МКАД.

— Завтрак у нас с собой: четыре магазинных пирожка.

И мы все трое почему-то рассмеялись.

— Какой русский не любит быстрой езды? — чуть позже произнес Юрий, подмигнув мне в зеркало: я села на заднее сиденье, Юлька — впереди рядом с ним.

— Люблю, — сказала я.

— А я просто обожаю, — сказала Юлька. — Чем выше скорость, тем мне радостнее: душа словно вырывается за пределы тела и ликует на просторе. Такое чувство я испытывала только в самой ранней юности, когда начала танцевать на сцене!

— Ну тогда погнали. Сейчас половина второго, к трем будем там, а я поеду дальше.

Шоссе было совсем черным, веселая перекличка огоньков, которую я так люблю, уже закончилась: люди спали, погасив в своих домах свет. После холодов наступили теплые дни, и даже ночью не подмораживало, потому машина неслась сто двадцать без всякого риска заскользить и закружиться на льду. Однажды так случилось со мной: машину закрутило волчком, и мы — я, моя приятельница и ее муж — не были уверены, что все кончится благополучно. Предшествовал этой витально опасной карусели наш спор. Яростно спорил со мной муж приятельницы, журналист. Мы говорили о Пикассо. Он отрицал его, называл бездарным. Я — гением. Он кричал, что тот уродовал людей. Я доказывала, что в Пикассо просто не видят сатирика, Рабле от живописи. Он называл единственной стоящей картиной Пикассо портрет его жены Ольги Хохловой — я, наоборот, утверждала, что это единственная по-настоящему бездарная работа гения, написанная в угоду обывательскому вкусу модели… Когда водителю, усталому, грузному и пожилому, все-таки удалось остановить машину, муж приятельницы произнес мрачно:

— С тобой, значит, спорить мне нельзя. Опасно. Впрочем, — он похлопал себя зачем-то по колену, — пока не напишу роман о своей жизни, я не умру. Я должен в него вложить все: предков, убеждения, каждый шаг своей жизни — одним словом, все, что есть я! Вот поставлю последнюю точку…

— Он мечтает написать великий роман, — подала реплику его хорошенькая жена, оглянувшись.

Она села намеренно на переднее сиденье, чтобы мы с ее мужем оказались рядом. Намеренность ее выбора я почувствовала сразу: то ли чувства ее к нему уже к тому времени угасали и она использовала как самостимулятор — ревность, то ли они настолько угасли, что ей хотелось от мужа избавиться самым благородным для себя способом — чтобы его увела другая, и она рассчитывала, что, оказавшись рядом с ее мужем, я увлекусь им. Вскоре они развелись, она стала делать успешную карьеру, купила дом в одном из самых престижных подмосковных поселков, приобрела благодаря следующему мужу квартиру в центре, а бывший ее муж, продав городскую родительскую квартиру, уехал жить в деревню и там, нищенствуя, стал писать тот роман, о котором говорил на обледеневшем шоссе пятнадцать лет назад. Умер он рано утром на пороге своего деревенского дома — выпив крепко водки по поводу последней точки романа. После его смерти началась борьба жен и дочерей за права на текст. Но это уже, как говорится, другая история…

— Однажды я ехала на такси поздно вечером, — прервала мои размышления Юлька, — страху натерпелась — жуть. Засиделась у подруги на даче, а ночевать почему-то решила не оставаться, немного поддала винишка, вот и рванула: мы вышли на шоссе и поймали машину, с шашечками такси, все путем, подруга мне помахала рукой, и мы поехали; смотрю, а таксист нерусский, с Кавказа, а это было как раз, когда в метро взрывали и каждый кавказец вызывал рефлекторный страх, он и говорил-то по-русски с трудом. И вот так, с трудом, вдруг предлагает: поехали ко мне домой, тут недалеко, я снимаю дом, а живу один — то есть так связно он, конечно, мысли свои не излагал, а все еле-еле выражал, но я поняла. И как вдруг остановит машину!

— Юля, — сказал Юрий, глянув на нее, — не думал я, что ты такая безбашенная!

— Это один раз со мной случилось, — тоненьким голоском провинившейся девочки сказала Юля, — один-единственный.

— То есть больше с представителями дружественного Кавказа у тебя секса не было?

— И тогда не было. — Голосок Юльки стал обиженным (а я тихо засмеялась). — Когда он остановил машину, я жутко перепугалась, аж ноги онемели, думаю, ну все, и никто не узнает, Сулико, где могилка твоя. И вот он положил руки на руль и смотрит на меня так страшно, ой, даже вспоминаю — мурашки по коже бегут. И тут вдруг моя подруга, от которой я уехала, мне звонит по мобильному — это было начало двухтысячных, но у нас уже были телефоны, к счастью! И я ей говорю, а все нормально, зачем ты позвонила в милицию? (Тогда ведь еще у нас не полиция была, помните?) Подруга сразу смекнула, что со мной что-то не так, и громко как закричит в мобильник: «Да, я позвонила в милицию, потому что ты должна была уже быть дома, а ты еще в дороге!» В общем, на слово «милиция» он отреагировал — и я с вами!

— Спасибо твоей подруге. — По голосу Юрия я догадалась, что он улыбается. — Познакомь!

— Она несколько лет назад уехала в Испанию.

— Какая жалость! — Юрий захохотал.

* * *

Фары пробивали нам дорогу в темноте, раздвигая мрак, который вскоре снова стягивался за спиной машины, и мне тоже вспомнилась одна ночная поездка, совсем не похожая, казалось бы, на ту, о которой только что рассказала Юля, но полная столь же сильного страха. Мы приехали с мамой в Киргизию; после развода с моим отцом она так и не вернулась к спокойной радостной жизни — стала пуглива, нервна, депрессивна. Сочувствуя, ей дали от Института культуры, где она преподавала на первом и втором курсах, путевку в дом отдыха на берегу озера Иссык-Куль: путевка захватывала одиннадцать дней августа и неделю сентября. Маме декан разрешил опоздать. Мне было семь, и я должна была пойти уже во второй класс. Тоже опоздав на неделю.

Поезд приехал ночью, плутать по городу в поисках гостиницы маме показалось опаснее, чем взять такси и сразу поехать в дом отдыха. Интернета и навигаторов еще не было — и представить маршрут полностью от вокзала до пункта назначения мама не могла. Нас повез крупноглазый киргиз, я помню этот путь и сейчас: дорога становилась все круче, мы забирались все выше, а вокруг был такой мрак, которого я, родившаяся и жившая в городе, полном разноцветных огней, зазывающих ярких витрин, моргающих уличных фонарей, желто-оранжевых сот многоэтажек, не видела никогда.

И мама вдруг впала в панику.

— Куда вы нас везете?! — спрашивала она тревожно. — Почему так долго?! Я чувствую, вы везете не по той дороге! Вы нас куда-нибудь завезете!

— Мама, — громко говорила я ей (мы сидели на заднем сиденье рядом), — дядя хороший, он нас никуда не завезет, мы едем в дом отдыха.

Я почему-то чувствовала, что говорить нужно громко, чтобы водитель слышал слова ребенка. Возможно, у него у самого была дочка, моя ровесница, и он потому не смог бы обидеть меня, а значит, и маму, которая насчет маршрута, как я сейчас понимаю, была права: водитель изменил его с личной целью. Внезапно в темноте показалась горная деревня, машина подъехала к одному из домов, в котором не светилось ни одного окна, но горел крохотный фонарь у ворот, и остановилась.

— Куда вы нас привезли?! — запаниковала еще сильнее мама.

— Дом здесь, — сказал киргиз, до этого не проронивший ни слова.

Минут через пятнадцать (видимо, перекусив) он вышел и вынес мне целую кошелку прекрасных красных яблок.

— Спасибо, — поблагодарила я.

Мы поехали дальше. И через полтора часа были уже у ворот дома отдыха. Когда мама расплачивалась с водителем, я сказала, и снова громко, чтобы он слышал: «Я же тебе говорила, мама, дядя хороший!»

 

С тех пор, если мне снятся красные крупные яблоки, значит, опасность мнимая и все обойдется.