Сердечная недостаточность.2

 

Весна. Природа походит на девочку, кото­рая вскоре превратится в девушку. На тон­кой грудной клетке веток возникнут припух­лости. Они сформируются, примут округлую форму и лопнут однажды утром. Дадут жизнь девственным, еще не испачканным пылью листочкам.

В такое время года хочется петь и орать. Орать и петь.

Лес. Там, в чаще и на пригорках, в прохла­де, давно возникли, будто ниоткуда, белые лепестки подснежников. В голову приходят хулиганские мысли, слова. Среди стволов можно кричать безбоязненно. Лучшее - сло­няться по лесу, заглядывать в лица подснеж­ников; вдыхать запахи и слушать: капли сте­кают по морщинкам коры деревьев - вниз; поползень сует клюв во все щелочки, и его движения противоположны каплям - вверх; скрипит, жалуется на ветер ствол старой со­сны; шуршит росток к небу, приподнимает слой жухлой листвы; в унисон стучат серд­ца влюбленных - они целуются вдалеке, но сердца, их мелодия слышны повсюду.

Трое ушли. Веселые. Довольные. Тоска резанула по душе. Мамаши с колясками, за­литые солнечным светом, парят над асфаль­том, окруженные облаком счастья. Мамаши со своими чадами. Некоторых детишек со­провождают отцы. Я, разменявший четвер­тый десяток лет, ни разу не держал этот сказочный поручень коляски. Оставалось одно - встать и уйти. Покинуть островок чу­жого счастья. Унести с собой собственные сомнения в будущем, метания в настоящем, боль прошлого. Стоило напиться. Но - не стал. Раз решил не прикасаться к «ней», значит, - решил твердо. Себе врать - хуже всего.

«Очнулся» на берегу реки. Внизу. У недо­строенной набережной. Здесь ручей впада­ет в неширокие воды реки. За спиной - баш­ня церковки, некогда встроенной в стену, в ней когда-то жил однокурсник. Странно ушел он из жизни. Сам или при чьей-то помощи попал под поезд? Кто знает... Теперь попасть внутрь башни немыслимо - здоровенный амбарный замок пресекает любые попытки вторжения.

Движение воды успокоило. Невдалеке, у моста, рыбаки то и дело забрасывали удоч­ки. Клевало. По струне моста сновали ма­шины, деловито и нерасторопно желтыми пунктирами двигались автобусы, погромыхи­вали красные железки трамваев. Спешили люди - маленькие издали, похожие на ска­зочных оловянных солдатиков. Вся суета у подножия Успенской горы казалась ничтож­ной. Над ней, над этой никчемной суетой в голубоватой дымке парил собор. Туда, в дым­ку, я и шагнул.

Ступени. Еще. Ступени полукружием. К низкому арочному проходу. На площадку перед храмом. Крыльцо. Полумрак. Черные доски икон в золотых оправах резьбы. По­трескивание свечей. Шепот молитв. Старуш­ки на лавках. Мальчишка усердно крестит­ся. Неслышно, одними губами, говорит под купол. «Там» все слышно. Будний день. Ищу священника. Он выходит из резных ворот. Здороваюсь. Прошу исповедать. Впервые за последние несколько лет. Он принимает мое покаяние. Выслушивает. Произносит: «На все воля Божья». Мне становится легче.

Следующие месяцы протекают налегке. Новый год встречаю один. Никуда идти нет желания. Выпиваю бокал шампанского. Съедаю кальмаров и «оливье» - без него не обходится ни один праздник в России. Теле­визор бормочет «Старые песни о главном».

Надоедает. Втыкаю в видик любимого Тар­ковского и с «Зеркалом» вступаю в будущее.

* * *

Первая суббота февраля. Всегда в этот день школы России наполняются гомоном взрослых людей. Это значит - настало время встречи выпускников. Приходят, приезжают, прилетают в свои классы поседевшие, бо­родатые, пополневшие или худые, очкари­ки и нормальные зрячие. Вопрос «А пом­нишь?» - летит из одного класса в другой. И нет за спиной десятков лет. Повсюду Сашки, Галочки, Валюши, Олежки. Или - «бэшники», «ашники», «вэшники». Правда, в полном со­ставе ни один класс никогда не собирается. Иных уж нет...

-     Помните, как Валюшка устроила конкурс на лучшую песню? У нас в трех классах было два поющих - Сашка и я. Тогда на картошку, оказывать посильную помощь подшефному хозяйству, ехали! В десятом классе учились. Помните? - почти кричал Сережка. Народ добросовестно силился вспомнить. Не полу­чалось. - Мы спели по песне. Как выяснить, кто победил? А Валюшка вытащила две кон­феты из кармана. Подняла над головой. Объ­явила: «Ничья!»

-    А у меня есть фотография, - мы сидим на куче яблок! - восхищенно кричит Эрика.

-     Мы разве яблоки собирали? Точно пом­ню картошку, морковку, лен. Но яблоки... - сомневаюсь.

-     Зато я помню, как тебе подсказывала, - Галочка напоминает Сашке, - и единицу схлопотала. Обидно до сих пор. И ничего не поделать. Плакала я тогда здорово.

К трем часам ночи выяснилось, что я даже стихи сочинял в юности. Эрика не без гор­дости сообщила о двух сохранившихся стра­ничках с моими виршами. Потом добавила:

-     Ты, надеюсь, не забыл, как мы целова­лись в коридоре?

Это помнил всегда.

Окружающие обрадовались вскрывшейся тайне. Полетели вопросы:

-      В каком классе?

-    В десятом, - почему-то мы радовались «в один голос».

 

-    Что за коридор? - не унимались одно­классники.