Сердечная недостаточность.4

 

-     Я встречу тебя у выхода, - слезно урони­ла в трубку.

Она стояла под снежным зарядом. В сле­зах. Тушь стекала черными струйками по щекам. Губы исказила гримаса. Расстегну­тое пальто. Шарф готов вот-вот упасть. Эрика полетела навстречу. Окружила собой:

-     Вовка, еле дождалась! - зашептала в ухо. - Ты мне очень нужен! Невозможно без тебя!

-     Но ведь тогда, в школе, пренебрегла мной ради Мишки. Или ради кого другого. Теперь это неважно. Или спустя двадцать лет что-то изменилось? На тебя перестали давить родители? - выдал себя с потрохами. Она не знала о моей осведомленности. Но никак не отреагировала. - Ты поумнела? По­няла, что люблю до сего дня и этой любовью можно воспользоваться? - Меня понесло: - Или почувствовала правильность поговорки: «Старая любовь долго помнится»? Хотя... что ты в силах объяснить?

Черные тушевые ручейки всё чертили по щекам. Губы подрагивали. Эрика твердила с точностью магнитофонной записи:

-    Вовка, ты мне нужен. Без тебя невоз­можно. Именно ты нужен. Именно ты.

Мы шли по сумеречному городу в сторону трамвайной остановки. Я надеялся прово­дить ее до дому и закончить, расставить все точки. По пути, в трамвае, по дороге от оста­новки до ее дома, продолжал начатое:

-     У тебя нет ощущения скорой кончины на­ших отношений? Думаю, мы нарушили глав­ную заповедь памяти. В одну реку нам не суждено войти дважды, как не суждено никог­да вернуться туда, где мы уже были счастли­вы однажды. Понимаю, что говорю больное. Но не очень распаляйся. Не только для тебя это говорю. Но и для себя. Мне тоже больно. Врачи порой причиняют боль человеку ради его же блага. Чтобы потом меньше болело.

-     Вовка, что ты несешь? Я не могу без тебя, родной...

-     Тогда, в десятом классе, я мог все бро­сить ради тебя. Ты? Ты и теперь не способна на это. Теперь, спустя столько лет, когда мы встретились, мне показалось - ничего не из­менилось в тогдашних чувствах. Увы, ошиб­ся. Нельзя было переступать невидимую гра­ницу памяти. Мы стали другими. Поменялись взгляды на вещи, на мир, на любовь. Про­исходит смешение, смещение ценностей. Ты разве не заметила, как быстро трепет наших встреч исчез? Они стали обыденными. Не­сколько тяготят обоих. Ищем сказку и не на­ходим ее! Мы разрушили заповедь памяти. Именно от разрушения страдаем. Тебе не кажется?

-    Вовка, ты мне очень нужен, - не оста­навливались слезы.

Я обнял Эрику за плечи. Поцеловал друже­ски. Она почувствовала прохладу, вздрогну­ла. Отшатнулась. Мы молча побрели от мо­стика через озерко по раскисающему снегу к ее дому. Снежные хлопья размером с тен­нисный шарик замерли в полете. Облепили нас. Сначала - головы. Потом - плечи. Они создавали скульптуру. Двухфигурную компо­зицию.

Невыносимая боль сдавила сердце.

Кончилась сказка юности. Жаль. Сам ви­новат. Мог уберечь? Мог убежать от этого?

Мог или нет? Скорее - нет, чем - да. Так, надо понимать, кончилась юность. Тяжко дается ощущение финала. Но ведь все хо­рошее когда-нибудь кончается, и его раз­мывают дожди, раскалывают молнии и грозы, засыпают снеги. Память белеет. На ее поверхности мы пишем тонким прути­ком новую историю. Чтобы она растаяла и, как предыдущая, скрылась под новым сне­гом. А мы пишем и отдаем на откуп снегу чувства, и снова пишем, и снова отдаем... И каждый раз, кажется, - забываем все, что произошло однажды, навсегда.