Сердечная недостаточность.5

 

Снег. Он не переставал валить и тогда, когда я вышел из квартиры в панельной пя­тиэтажке, когда спустился по бетонным сту­пеням и громко вдохнул свежесть вечера. Сюда возвращаться не суждено. Я втянулся в темноту. Чувствовал - Эрика из окна свер­лит взглядом затылок, спину. От привычки оглядываться я избавился давно.

Она стояла в парке. Замерзшая. Почуди­лось - даже пар не появлялся при дыхании. Она стояла под вековым деревом, посте­пенно превращаясь в заиндевелую веточку. Вокруг сновали люди, машины, пахло све­жеиспеченным хлебом, кофе из кофейни за углом, сигаретами и морозом. Слез не было. Только бледность. И надежда.

-    Привет, - выдохнул сквозь растерян­ность. Эрика ответила таким же несколько растерянным приветом.

Я обнял ее за плечи. Чмокнул в щеку. Дружески. Зашелестел мерзлый пакет в ее правой руке. С плеча соскользнула сумочка. Эрика успела перехватить ремень.

-     Помочь? - спросил и взялся за пакет. Не очень тяжелый.

-      Можно мы проведем сегодняшний ве­чер вместе? - жалобно пролепетала. - По­следний, - протянула просительно. - Ну что тебе стоит? - добавила и вгляделась в меня.

Я вздохнул. Качнул головой отрицательно.

-      Пожалуйста, поужинаем только? Я купи­ла немного еды.

Снова, сквозь тупую боль в левом подре­берье, качнул головой из стороны в сторону. Она кротко шепнула:

-     Только что я поняла, какую ошибку со­вершила тогда... Неужто в тебе не осталось ничего?

Я упрямо молчал. Глупо. Взял ее под руку. Через несколько минут подошли к моему дому. Она купила еды. Приготовила ужин. Все время неустанно щебетала не­что пустое. Мне оставалось - настроиться на прощальную встречу. Не психануть. Не взорваться от ее пустой молотьбы. Поцело­вать утром, словно после работы, вечером, встретимся. На самом деле - разлететься в стороны, как облака. Растаять каждому в своей собственной дали. Возможно, встре­титься через огромное количество лет. И никогда не ложиться под одно одеяло. Каза­лось, произойдет именно так. Должно было произойти так.

Следующим вечером Эрика вновь стояла в парке у почтамта. Продрогшая. Уверенная в своих возможностях обольстительной про­сительницы. И снова я поддался уговорам. Только ночь оказалась долгой, тягостной, выматывающей. Утром сам приготовил за­втрак. Водрузил его на поднос. Поставил его на стул.

Запахи разбудили Эрику через несколько мгновений. Она с удовольствием намазы­вала на тосты масло. Шумно щебетала об утренней пище и ее пользе. Без стеснения, обнаженная, ела. Кажется, ей было прият­но показать себя. Она осталась привлека­тельной. Манящей. Как тогда, в юности. Но многое изменилось между нами. Я молча съел свой завтрак. Выпил кофе. Проглотил лимон. Затем умылся. Сбрил вчерашнюю щетину.

Эрика, не торопясь, натянула нижнее бе­лье, джинсы. Выкурила одну за другой две сигареты:

-      Что ты мрачен, Вовка?

-    Нет, все нормально, - торопливо «вы­плюнул» в утро.

-    Думаешь о предстоящем расставании? Или о новых встречах?

-      Думаю. О расставании.

-     Не волнуйся, не потревожу тебя. Ничем. Сегодня ведь была наша последняя ночь? - переспросила снова.

-     Вероятно, - я, завязывая галстук, отве­тил.

-     Ах, вероятно! - закричала Эрика. Вско­чила с дивана. Ногой саданула по стулу с подносом. Зазвенела посуда. Разбилось все, что может биться. В бюстгальтере и джинсах подлетела ко мне. Попыталась рвануть ног­тями по щекам. Я живо представил, что было бы, завершись ее нападение удачей. С ка­ким лицом пришел бы на службу. Кто-нибудь непременно сострил бы: «Смотрите, Володя кошку завел. Только не решил еще, на каком языке разговаривать с ней». Тут же пощечи­на загорелась на скуле. Я сжал руки Эрики. Захрустели пальцы. Мои и ее. Сощурил гнев­но глаза. Твердо взглянул в зрачки напротив. Она захлопала ресницами. Испуганно. Зло.

-     Родной, Володенька, я погорячилась. Не сдержалась. Прости. Ты же простишь? Во­лоденька? Милый, родной, вырвалось, я не хотела... - она наступала мелкими шажками мольбы. Я ослабил руки. Тут же получил вто­рую оплеуху. Отвернулся.

-     Ты прекрасно помнишь и пользуешься тем, что я никогда пальцем не трогал жен­щину.

Эрика заплакала. Надрывно. С ревом. С са­моуничижением. С мольбами. С просьбами не покидать ее.

Кое-как собрались на работу. Припухшие веки выдавали ее состояние. Макияж не по­могал. Оставалось уповать на холод улицы.

Мы расстались на площади. У подножия памятника русскому зодчему, выстроив­шему не одну крепость. Эрика вонзилась в меня глазами. Щеки все еще горели ее ла­донями. Ответить ей утвердительным кив­ком, обещанием будущей встречи не мог. Не имел права. Ломило все тело. В противовес внутреннему раздрыгу светило солнце. Сне­жинки переливались голубым, золотистым, малиновым, фиолетовым. Провода, каза­лось, вот-вот лопнут от тяжести инея. Ресни­цы Эрики тоже заиндевели. Позавчера она стояла в сквере, похожая на замерзающую веточку. Позавчера. Я всматривался в нее с болью безвозвратности. Надо было расхо­диться. Навсегда.

Может, выпьем? Прямо сейчас? - не­ожиданно спросила меня. Улыбнулась выму­ченно. Подавила вымученность. И улыбка не сделалась настоящей. Эрика указала на руку зодчего. Какой-то проказник воткнул в нее полуторалитровую бутылку из-под газировки.