Сердечная недостаточность.8

 

У ЦУМа происходит движение. Небольшая толпа увеличивается, растет на глазах. Взле­тает голубем пачка листовок. Листки не успе­вают лечь на землю. Их подхватывают. Рвут из рук. Из воздуха. Игорь врезается в толпу. Вытекает из толчеи озаренный, полусчастли­вый. На ходу хватает, срывает фразы с бу­маги: «Обращение Президента Российской Федерации к народу...»

Нам повезло. Таскаться по Красной площа­ди не пришлось. Спокойно, даже чересчур, позволили метрополитену заглотить наши тела. Он деловито выплюнул их на Белорус­ской. Стены вокзала показались родными. На улице перекусили какими-то безвкусными пончиками. Хлебнули газировки. В камере хранения забрали рюкзаки. Дебелый дядь­ка-приемщик со всхлипом приподнимал их. И пристально на меня поглядывал. Как будто оценивал мою «грузоподъемность». Так ведь ноша своя, не тянет. За два с лишним часа сидения на вокзале нам показалось, что мяг­кие «места» наши просто одеревенели. От газировки, кофе и чая животы превратились в бурдюки. До вагона еле дотащились. Вы­нули спальные мешки. Застелили вагонные полки, мгновенно уснули. Очнулись от сна на долгой стоянке. Протерли глаза. Родной вок­зал! Проводница забыла разбудить. Благо, сборы недолги - мешки под клапан, рюкза­ки на плечи, и... поезд дернуло. Он медленно пополз. Мы выпрыгивали на ходу - уже под переходным мостом.

Город жил размеренной провинциальной летней пустотой. И никакие катаклизмы, ка­залось, на него не влияли. Знакомые просто терзали прямо на улице: «Где были вчера? Что делали?». А когда узнавали, что приехали из Москвы, шалели. Замирали. Умолкали. И взрывались:

-      Ну и как там?

-      Нормально. Танки. Люди. Листовки. У телефонов-автоматов очереди. Как у испан­ского художника - мягкое все, текущее, рас­плавленное. Баррикады? Конечно, посети­ли, - залихватски врал Игорь. Верили. Он пу­скался в галоп. - Видели всю элиту. Что? Да, даже руки пожимали. Месяц не буду мыть. Или всю жизнь. - Никто не воспринимал его иронии. Все верили безоглядно. Даже зави­довали. Пугались и бежали к соседям, чтобы напугать их, в свою очередь. Заодно - рас­сказать, что приятель вчера на баррикадах столичных сражался. За будущее народа. Простой провинциальный обыватель влез на баррикаду! Мы стали сенсацией. Каза­лось - в нашу квартиру въехали эстрадные звезды, а все соседи жаждут их (то есть нас) лицезреть.

Худшим получилось другое. В порыве врак Игорь даже маме своей стал расписывать свое героическое участие в сооружении заграждений поперек улиц. Свекровь чуть было не хватил удар! Она рухнула от тако­го известия прямо в прихожей. Благо - на табуретку. Задохнулась. Жестами попроси­ла воды и чего-нибудь сердечного. Кроме воды, ничего не оказалось. Игорь полетел к соседям - спросить хотя бы валидола. Когда вернулся, мама пришла в себя. Могла гово­рить и ругаться. Более того, в гневе она от­хлестала сына авоськой, словно его детство не кончилось. Правда, потом все вместе за­ливались хохотом.

-     Ладно уж, хулиганье, накрывайте на стол. Надо же отметить возвращение блудных де­тей. - Она вынимала из сумки банки с со­леньями, пакеты со снедью. - У вас сейчас холодильник пуст. А без праздника никак нельзя.

-    Так что, милый Володечка, девятнадцато­го августа я посетила Москву с ее танками, неразберихой, страхом, а двадцатого вече­ром пила водку в компании мужа и свекро­ви. Уже - дома.

Грустно стало. То ли от упоминаний о муже и свекрови. То ли от жизни, от ее безысход­ности.

Грянули очередные выходные. Я называю про себя их «Днями выхода в люди». Взяв­шись за руки, мы отправились в наш роди­мый ЦПКиО. Ряженый тракторок тащил две тележки. Точнее - два «вагончика» с детиш­ками и их родителями. Визг. Радость. Дикое удовольствие, сравнимое лишь с нашедшей банановые заросли стаей обезьян. Колесо обзора облепили солдаты. Знакомятся с го­родом. Законные увольнительные в карма­нах. Ни один патруль не придерется. Сегодня у них перерыв между подъемами, отбоями, строевыми, тактическими, политическими, между кроссами в противогазах при полной выкладке. Долбеж ключом передачи на се­годня тоже забыт. Но кошмаром мне вспо­минается морзянка с завязанными глаза­ми. При выключенном свете. За каждую ошибку - бегом вокруг казармы. В сапогах. А другой обуви в армии нет.

Эрика уловила мой погрустневший взгляд. Налетевшую задумчивость.

-     У тебя случилось что-то во время служ­бы? Больное? Незабываемое? - порхнули вопросы.

-      Жуткое, - выдавил больше для себя...

Служить случилось недолго. После окон­чания института долго отбывают «срок» на офицерском пайке. Рядовой - звание более почетное. Опять же - погоны, как и совесть, остаются чистыми. Пришлось выучить мор­зянку. Однако не это помнится. Полтора года скользнули как по маслу. Унижения? Терпеть не пришлось даже в первое время. Я ведь старше многих оказался. Им восемнадцать- девятнадцать, мне почти двадцать три. Пыта­лись «дедушки» поначалу «душить». Не дался. Но случай один мучает.

Зашел в гальюн. Ночью. Там «деды» об­ступили живым кольцом, с колышущимся кулаками и ногами, новобранца. И это в ротном нужнике! Днем раньше ефрейтор (их в армии «собаками» называют. Потому что - не младший командир еще и не солдат уже. Вот и срывает злобу на рядовых.) «за­стукал» мальчишку за нелицеприятным заня­тием: закатив глаза и прерывисто дыша, тот пытался представить себе, возможно, - тре­петную белизну кожи невесты, что осталась на гражданке, ее розовую плоть, спрятанную под мшистым бугорком внизу живота. Когда свежеостриженный пацан охнул и судорожно начал хватать ртом воздух, переполненный запахом солдатских портянок, хлорки, вак­сы, за спиной взорвался ефрейторский рык.

 

Для начала приказал мальцу вычистить все углы зубной щеткой. В казармах мно­гое чистится этим предметом туалета. За­тем - подшить, и подшивать до окончания ефрейтором службы, подворотничок, отгла­дить форму, надраить сапоги.