Зеленая палочка.

 

рекомендуем техцентр

Саша уже час смотрел на темнеющий город.

Совершилось непоправимое, жизнь рушилась, и непонятно, как теперь обо всем рассказать маме.

Мама будет плакать, а это терпеть нет мочи. На его памяти мама плакала всего один раз, и это было страшно.

А начиналось все прекрасно, потому что настоящая дружба всегда прекрас­на. С первого класса, с возни в школьных коридорах, с драк на заднем дворе. Кузя не дрался, он был толст и неповоротлив, Левушка дрался нехотя, по необ­ходимости, а вот в Саше горел жаркий огонь справедливости, вычитанный в книгах.

Они были из разных семей — Левушкин отец был крупным начальником, у Кузи родители работали в Купеческой гильдии, а Сашин отец занимался программным обеспечением для ракет в Войсках непротивления злу насилием. Но отец погиб на испытаниях два года назад, и даже могила его была символиче­ской. Вспоминать об этом Саша не любил, но помнил всегда.

Разница в достатке не мешала их дружбе.

Их было четверо — три мушкетера и Констанция. Констанцию звали Маша, а ее отец был неприметным чиновником в Управлении дворянской геральдики.

Маша была друг, ее не делили, а оберегали.

Об авторе | Владимир Березин — постоянный автор «Знамени». Предыдущая публи­кация — «Борщевик» (ботаническая повесть), № 7 за 2016 год.

Но у Саши что-то сводило в груди, когда она входила в класс — похожая на белую яхту, которая... Впрочем, это он просто где-то вычитал и присвоил себе.

Именно Маша достала эти злополучные листки, напечатанные кем-то на допотопном принтере. Кажется, она нашла их на чердаке своей старой дачи — неизвестный родственник хранил их, как старинное оружие.

А может, то был не родственник, а случайный человек, спрятавший тонкую папку от обыска.

Они собрались у Саши и принялись читать запретное.

А теперь выяснилось, что кто-то донес, кто-то сообщил куда надо, и вот друж­ба рухнула, каждый был под подозрением — кроме Маши. Хотя и она... Она мог­ла проговориться.

Листкам было лет двадцать — краска поплыла, видно, что на чердаке было сыро, и бумага сохранила все — следы каких-то жучков, травинку, мертвого ко­мара — и текст, написанный лет сто назад.

Саша представил себе это время — без принтеров и Сети, без самолетов и автомобилей, хотя нет, автомобили, кажется, уже были. Или даже самолеты? Неважно.

Важно то, что всегда, и тогда — тоже, был великий Толстой, который спас Россию во время Смуты.

Так то и называлось в школьных учебниках истории — Вторая Смута, оба слова с большой буквы.

Во время страшной войны, когда разваливалось все, он встал посреди хаоса и смертоубийства и остановил Гражданскую войну. Страшно было бы подумать, не окажись тогда Толстого, если бы он умер раньше — но тех семи лет хватило, чтобы Россия успокоилась.

Вокруг Толстого сплотились лучшие люди — и остановили насилие его име­нем.

Никто не смог сделать того — ни царь, ни Церковь, ни мутные революцио­неры (вопросы про них на экзамене всегда были самые неприятные — вокруг революционеров как бы клубилось облако недостаточного знания, да и сами они были облаком, состоявшим из недомолвок и слухов).

Толстой умер в двадцать четвертом.

Папа говорил, что сам Толстой просил похоронить себя где-то в лесу, в тай­ном и укромном месте, но его товарищи не послушались. Так что теперь на Крас­ной площади, прямо у Кремлевской стены, был насыпан скромный холмик — без креста и надписи. Надпись была не нужна — все знали, кто там.

И креста было не нужно — на уроках, когда им рассказывали о Третьей силе, первая учительница особенно подчеркивала то, что Толстой был отлучен от Церк­ви, и это помогло ему стать ближе к народу.

Папа, правда, говорил, что тогда было не настоящее отлучение, а сам Тол­стой не любил Церкви, а любил Бога.

Это ничего не меняло, как и то, что его похоронили не там, где он хотел.

Ездить в Ясную Поляну не всем было удобно, особенно иностранцам, а на Красной площади теперь стояла длинная очередь к маленькой скромной мо­гиле. Люди медленно шли мимо — от Исторического музея к храму. Там же, рядом, была могила Черткова, который продолжил дело великого человека, а еще дальше лежали под скромными обелисками соратники Толстого, убитые во время Второй Смуты или отличившиеся позднее. Им уже полагались фами­лии на памятниках.

Саша всегда приходил в трепет, когда их с классом водили на эти могилы. Тре­пет состоял из прикосновения к смерти, величия государства и красоты Кремля.

Там сидели продолжатели дела.

Страна была крепка, она запустила первый спутник и отправила человека в космос.

Саша гордился самой читающей страной. Чтение не было его любимым за­нятием, оно было просто частью его — у папы была огромная библиотека, и Саша, как и все, начавший чтение с «Азбуки для детей» и истории про мальчи­ков и акулу, продвинулся довольно далеко.

Мама не всегда была рада его вопросам, ей казалось, что некоторые вещи опасны, но и Саша понимал, что он не все бы спросил у учителя. Лучше было бы спросить у папы — но папа умер два года назад.

Тогда она первый раз заплакала, и это было страшно. Про то, когда она за­плакала второй раз, он не хотел вспоминать.

К смерти отца он не мог привыкнуть.

Это было вовсе не больно, больно было только в самом начале. Было досад­но, что папа не всегда может ответить, и вот сейчас непонятно было, что делать дальше.

Сегодня Сашу вызвали в кабинет директора, только вместо директора в ка­бинете сидел незнакомый человек. Под пиджаком у него была белая рубашка, перевязанная пояском. Все знали, кто так ходит, — и Саша знал.

Человек был бородат, но бородка была аккуратно подстрижена, и пахло от него хорошим крепким одеколоном. (Саша мало понимал в одеколонах, но до­верился интуиции.)

Собеседник оказался ласков, но Саша много слышал про Департамент об­щественной нравственности, и догадывался, что они всегда так разговаривают. То есть всегда так начинают разговор. Потом пришелец начнет пугать.

В истории страны была странная дырка во время Черткова, когда соратник Толстого был уже стар и не мог за всем проследить. Тогда нехорошие люди про­крались в руководство страны, и случилась неприятность. Были нарушены ос­новные толстовские нормы поведения, была попрана идея непротивления злу насилием, но это продлилось недолго.

Не нужно было сосредотачиваться на этом — неправильно и вредно.

Но вот папа говорил Саше, что человек — это и есть память, и кроме памяти в человеке больше ничего и нет. Тут было какое-то трагическое несоответствие, но папа говорил, что жизнь вообще похожа на комплексные числа, которые при­думали математики. Один ученый говорил, что комплексное число, состоящее из двух частей, — это соединение божественного и земного, которые существуют совместно. Саша тогда не очень хорошо понимал про комплексные числа, но со­глашался, что две разные части жизни могут существовать совместно.

Но из папиных слов выходило, что память меняет соотношение между дей­ствительной и мнимой частями. Может, и события никакого не было, а все ду­мают, что было, да еще и деньги несут... Но тут папа обычно бывал невнятен, и Саша додумывал сам эту мысль, вспоминая, как на уроках разоблачали церков­ников прошлого времени.

Итак, папа говорил о том, что на прошлом, вернее, на памяти о нем, легче всего делать деньги. Но он просил не упоминать об этом в школе. Отчего — не­понятно, вот членские взносы в Муравейном братстве, хоть были большие, но платили их родители, было понятно, на что они идут — на детские журналы, на летние лагеря и издательство «Посредник».

Муравейное братство — это было святое.

Саша навсегда запомнил тот день, когда их принимали в Муравейное брат­ство на Красной площади. Был яркий и солнечный сентябрь, день рождения вождя и учителя. Ему повязывала зеленый галстук Маша, и она была первой женщиной, кроме мамы, которая так нежно касалась его.

Иногда он, начитавшись «Войны и мира», представлял, как он лежит ранен­ный, а Маша кладет свою прохладную руку ему на лоб. А потом он умирает, Маша выходит замуж за другого, но потом все равно помнит о Саше всю жизнь.

Но Маша была друг, и всего этого было нельзя.

Иногда он ревновал Машу к одноклассникам, но всегда останавливался — дружба важнее всего. Теперь Маша была в опасности, и он сосредоточился.

А пока строгий пожилой человек, наверное, лет тридцати, спросил его:

      Что вы читали, вспомни.

      Да не помню я. Что-то про зеркало.

     А кто это принес? Вспомни, пожалуйста. Ведь ты настоящий толстовец в душе. Ты же был в Муравейном братстве, носил зеленый галстук. Мне сказали, что ты носил Зеленую палочку отряда. Тебя единогласно избрали в молодые тол­стовцы. У тебя хороший старт, и тут вдруг оказывается, что ты — не наш. Скажи, откуда у вас появились эти бумажки.

Саша бормотал что-то нечленораздельное.

     Да, тебе страшно сейчас, но пойми — это ведь чувство ложного товари­щества говорит в тебе. Был бы ты обманщиком, я бы сейчас с тобой не разгова­ривал. Помнишь, вы в школе проходили про сливы?

Саша помнил.

 

     Всегда найдется тот, кто сочтет сливы, и тебе будет стыдно. Все будут смеяться, а тебе будет стыдно.