Зеленая палочка. 2

 

рекомендуем техцентр

Он проиграл в какой-то игре, пока он не понимал, в какой. Но то, что про­играл, было понятно.

Вернувшись домой, он позвонил Маше, но ее телефон не отвечал. Позвонил он и Кузе — его мама сказала, что его нет дома. Мама была чем-то очень недо­вольна.

И вдруг телефон зазвонил сам, Саша даже подпрыгнул от неожиданности.

Это был Левушка.

Левушка странным голосом сказал ему, что ему, Саше, нужно взять допол­нительные задания к экзаменам. Пусть Саша приходит прямо сейчас к нему за этими заданиями, потому что завтра уже нужно начать решать.

Никаких заданий у Левушки быть не могло, но стало понятно, что прийти необходимо. Через полчаса он уже звонил вахтеру на входе в помпезный Ле- вушкин дом. Левушкин отец был большим человеком в Департаменте трудо­вых коммун.

Поэтому семья жила в одном из огромных зданий в начале Толстовского проспекта — если ехать по нему, никуда не сворачивая, выехать из Москвы, то можно было приехать прямо в Толстой, который раньше назывался Тула. Отец Левушки был как раз оттуда. Он приехал в Москву одним из «толстовцев», кото­рых было так много в правительстве. Сама близость по рождению к Ясной По­ляне, казалось, двигала этих людей наверх. У Левушки была даже своя комната, только увешана была не портретами бородатых русских классиков, как кабинет отца. А волосатыми музыкантами с гитарами.

Но Саша попал не туда, а впервые — в кабинет.

Отец Левушки сидел в своем огромном кресле. Кресло было отвернуто от стола, и Саша поразился виду взрослого человека, что был перед ним. Ясно было, что он чем-то взволнован.

Левушка примостился на табуреточке, в стороне, будто поставленный в угол, хотя и находился посередине комнаты.

Его отец потер лысину и начал. Он сказал, что ребята его сильно расстрои­ли. Он не сказал ничего конкретного, но было видно, что он знает все.

     Значит так, милые. Вы обосрались. Но не вы первые, не вы последние. Правда, лучше б вас поймали на однокласснице.

Саша вздрогнул — взрослые никогда так при нем не говорили. Слышала бы это мама.

     Ругать вас бессмысленно, нужно вытаскивать. Слава труду, я еще могу что-то сделать. А сделаем мы вот что — если вас вызовут снова (Саша понял, что с Левушкой тоже говорили), итак, если вас вызовут снова, то ты, Саша, отдашь им эти глупые листки. Нет, не то, что как-то попало вам в руки, а вот что.

Он взял со стола распечатку — такую же, как та, что они читали вместе. Листки были те, да не совсем — Саша прочитал на первом листке «Критика вуль­гарной критики».

У меня надежда на тебя, Саша. Ты мальчик умный, а вот меня Господь на­градил сыном-лоботрясом.

Левушка при этих словах тяжело вздохнул.

     Но я вам вот что скажу. Нет ничего ценнее детской дружбы. Сейчас, ког­да вы заканчиваете школу, вы в этом ничего не понимаете. Но потом вы пойде­те по жизни, и ваши друзья когда-нибудь помогут вам, как мои сейчас помогли мне. А может, и утопят. Не стройте иллюзий — вы пока никому не интересны, этим людям нужен я. Вы — только пешки в этой игре. Я, Саша, довольно сильно рискую, потому что доверяюсь тебе. Я сперва думал, что это ты донес... Но все же решил доверять тебе. Так что помни — один из вас четверых — предатель, да ты и сам это понимаешь. Не ищи его, не выясняй ничего, и Леву от этого удер­жи. Просто помни, что один из вас — доносчик. Где то, что вы читали?

Саша нервно сглотнул и ответил:

      Я сжег.

     Очень хорошо. Возьми и никому не рассказывай о том, что услышал. Но ведь ты и сам это понимаешь, да?

Саша кивнул, и, спрятав бумаги в портфель, пошел в прихожую. Никто его не провожал.

Он думал о предательстве — Леву он исключил сразу. Маша была вне по­дозрений, Кузя был добрый тюфяк и обжора. Оставался он, Саша. Но это был абсурд.

Кто же, кто? И слабым звеном оказывался Кузя. Теперь Саша обнаруживал в Кузе новые неприятные черты. Во-первых, у него были очень жадные родите­ли. У них такие неприятные купеческие замашки... Во-вторых, он приставал к Маше, он ее как-то поцеловал, разумеется, насильно. А как он выклянчивал оцен­ки! Наверняка это он.

На следующий день после школы ему позвонили. Он сразу узнал вкрадчи­вый голос толстовца из Департамента общественной нравственности, и отпра­вился в сквер к памятнику.

Иван Ильич уже ждал его на скамейке. Он кормил голубей, но птицы разбе­гались от крошек.

Стоял лютый холод.

Саша присел рядом.

      Принес? — удовлетворенно спросил Иван Ильич. — Давай сюда.

Желтые листочки перекочевали к нему в руки, и он принялся их рассматри­вать. Лицо Ивана Ильича вдруг посерело, и он выругался.

      Так это же Благой! Почему Благой! Что за чепуха?!

Тут же он поправился:

      Извини, парень. Что сам-то по этому поводу думаешь?

Саша начал путанно рассказывать о том, что всякое новое встречает проти­водействие, и вот Благой и Зайденшнур дали ответ давно забытому критику. Он, и правда, судя по цитатам в статье, писал по-хамски. И непонятно, отчего эту статью не переиздавали.

     Потому не переиздавали, что цитат слишком много. Ишь, рисовые кот­летки ему не понравились.

Саша закончил в том духе, что у Толстого были опасные противники, но Толстой оказался хитрее и умнее.

      А ты ведь тоже хитрый, Саша? — вдруг спросил Иван Ильич.

      Нет, — ответ был честный.

Иван Ильич выглядел разочарованным.

      Бумажки эти я заберу.

И они расстались.

Со следующего дня они объявили бойкот Кузе. Он бесновался, требовал объяснений, но они не сдались, не вымолвили ни одного слова — тем более вре­мя побежало быстрее, потому что школьная юность подошла к концу.

Начиналась экзаменационная пора — сперва в школе, а потом приемные испытания в университетах и училищах.

Летом они все поступили: Левушка — в Академию внешней торговли, а Саша в физико-технический институт. Маша после выпускных экзаменов пропала, и друзья опасались, что она из гордости будет скрываться, если не поступит. Кузя неожиданно поступил в юнкерское училище и исчез из их жизни.

Память такая штука, что ее можно повернуть как хочешь — хочешь, будет светлая, хочешь — будет темная.

Сашу завертела новая жизнь.

На первом курсе их послали на сельскохозяйственные работы. Были счаст­ливцы, которых возили в Ясную Поляну — некоторые счастливцы даже косили на толстовском лугу. Там, рядом, была закопана знаменитая Зеленая Палочка, там двести лет назад зародилось Муравейное братство... Но это были активис­ты. Кто любил активистов? Да никто.

Саша с однокурсниками попал на север, к началу канала имени Москвы. Там медленно текла Волга, а у начала моста стояла гигантская статуя Толстого, засунувшего ладонь за узкий поясок на длинной рубахе.

Студенты жили в старом лагере Муравейного братства.

В деревянных корпусах было холодно, и они разводили костер на заросшей травой поляне, рядом с неработающей котельной. Пили неумело, и больше спо­рили о математике, как о политике, и о политике, как о математике. Споры были яростными. Красные блики огня били по лицам, как пощечины.

Саша старался не вмешиваться в эти беседы, но все равно он был свидете­лем. И с некоторой опаской он предполагал, что к нему как-нибудь потом, когда снова выпадет снег, может подойти на бульваре Иван Ильич и спросить, кто и что говорил у костра. И Саша уже конструировал ответ: было темно, не помню, я ведь их мало знаю, да откуда голос различить, знаю, в каком институте учусь, если что, конечно.

Но никакого Ивана Ильича не было.

Только тогда его заприметил другой студент, высокий и худой.

Когда они оказались в одной борозде на поле, он вдруг, будто делясь хле­бом, сообщил, что его дед был коммунистом.

      Ну и как? — осторожно спросил Саша.

 

     Они были смелые люди. И главным был Ленин. Не кивай головой, ты не знаешь Ленина. Ты знаешь экзаменационные билеты и наверняка читал глупую книжку Благого. Настоящего Ленина ты сейчас не найдешь. Он в спецхране Тол­стовки, его выдают только тем, кто пишет лживые диссертации. Продажные диссертации. Сначала всегда совершается подвиг, а потом его продают. Его про­дают раз и два, три раза его продают — и так, пока он не кончится. И когда память о нем обесценится, пора совершать подвиг снова.