Зеленая палочка. 3

 

И больше в тот день они не разговаривали.

Потом Сашу поставили на сортировочную машину, и пути их с худым вну­ком коммуниста разошлись. Тот перевелся на другой факультет, никаких точек соприкосновения не осталось.

Тогда еще на границе началась война, и туда послали контингент Непро­тивления Злу Насилием. Кузя погиб, наверное, одним из первых — его грузовик наехал на мину, и тут же двадцать человек превратились в прах и пепел.

Саша узнал об этом с опозданием, когда из общежития переехал домой.

Мать уже болела, ее пожирала отвратительная болезнь с клешнями, и Саша получил диплом на третий день после похорон. Он начал пить на поминках, пил он теперь умело, но так, что не заметил, как пролетели две недели. Друзья разъе­хались, а с девушкой он расстался еще на практике. Вернее, он просто вернулся раньше и услышал стоны еще в прихожей.

Мать, давно не встававшая, стонала давно, но сейчас стонали не в ее комна­те. Он пошел на звук, и некоторое время осматривал поле битвы, заглянул в лицо близкого друга, как в окуляр микроскопа, принюхался, а потом молча вышел.

Когда он вернулся, их уже не было. Не было и ее вещей — исчезла даже зубная щетка.

Еще стоя в дверях, с помощью небольшого усилия воли, Саша забыл обоих. Просто забыл, не было ни горечи, ни обиды — что-то вроде потери монетки.

Молодой подпольщик был прав — память удивительный ресурс, его можно отложить, сбросить как акции буржуазных трестов, отдать в рост и получить прибыль. Память была фальшивым купоном.

Он устроился в скромную лабораторию, но это не было бедой — по стране веял ветер перемен.

Можно было ехать куда хочешь, и Саша рассматривал свое пребывание среди допотопной техники, помнившей если не Толстого, то Черткова, временным, как бы ненастоящим.

Он слетал в Канаду на два месяца по обмену. Комиссия из старых толстов­цев вынула ему душу на собеседованиях, будто понимая, что он примеривается к чужой жизни.

Сашу брали в два места, и он выбрал научный центр на берегу Великих озер. В городке обнаружилась огромная колония толстовцев, обосновавшаяся там еще в девятнадцатом веке. Он побродил среди низкорослых домов, поглазел на лю­дей с русскими фамилиями и дал согласие американскому университету — ус­ловия там были похуже, но о великом старце на краю мексиканской пустыни ничего не напоминало.

Документы были готовы, и он напоминал себе неизвестную квантовую ча­стицу, которая одновременно находится в двух местах. Он был как бы еще здесь, но, по сути, уже там.

Даже квартира была уже продана знакомым. Да, теперь можно было прода­вать квартиры, и ходили слухи, что можно будет продавать землю — фундамен­тальный запрет на продажу земли был наложен еще Львом Толстым.

Новые хозяева еще не въехали и разрешили Саше дожить на прежнем месте.

Из окна он наблюдал нескончаемые митинги у памятника вождю. Большин­ство из них проходило под красными знаменами. На фанерных щитах он не­сколько раз видел фотографию Ленина, а по телевизору выступал его давешний однокурсник. Он был все так же худ и орал в микрофон о том, что память прода­на, целый век на ней делали деньги жирные буржуи, прикрываясь фальшивыми лозунгами. Толстого нужно похоронить у оврага в Ясной Поляне, а Департамент общественной нравственности уничтожить. Дальше шли вечные слова о соци­альной справедливости, о равенстве и братстве.

Начался обряд прощания с друзьями.

Левушка крепко пил и, кажется, не заметил трехдневного присутствия Саши на его даче. Нет, он поддерживал разговор, улыбался, но улыбался так благо­стно, что Саша понимал, что он тут же забывает услышанное. Его отец, бодрый старик, опечалился больше сына — Саша был его давним собеседником.

Оба понимали, что замены не будет. Страна катится в пропасть, все рушит­ся, и старик даже радовался, что не увидит продолжения.

     Что, придут коммунисты? — спросил его Саша, будто понимая, что его- то они уже не застанут.

     Да никто не придет, нет никаких коммунистов, мой мальчик. Есть горло­паны, ну и те, кто читает журнал «Огонек». Кстати, ты знаешь, как там ваша Маша?

Саша не знал, как там Маша, и тогда отец Левы сказал, смотря в сторону, что это, может, и хорошо. Компании разваливаются, и сентиментальность разъе­дает душу.

     Знаешь, она мне не нравилась, это ее (тут заслуженный пенсионер внезап­но употребил пару крепких слов). Я ведь давно понял, что она спала с вами со всеми не по глупости, а с каким-то интересом. Хорошо, что мой Левушка такой тюфяк — это предохраняет его от многих страданий. Но вот за тебя я переживал.

Саша ничего не ответил, но это было неприятно — она, значит, со всеми... Со всеми, кроме него? Какая-то в этом была несправедливость, и он не пони­мал, что ему обиднее — что из памяти вычли какой-то ненужный, но светлый образ, или же то, что он не попробовал.

Но что ворошить прошлое? Это как искать в овраге Зеленую палочку.

Впрочем, они все же увиделись.

Встречаясь с другом в бывшем коктейль-холле (теперь снова ставшем кок­тейль-холлом) на улице Толстого. Казалось, кремлевские башни заглядывают в огромные окна. Саша прислушался к себе — и ощутил прежний трепет от вели­чия красных стен и мощи государства.

Саша ждал, незаметно рассматривая публику, и вдруг увидел Машу.

Она прошла меж столиками, как незнакомка в нерекомендованном для чте­ния стихотворении упадочного поэта. Мужчина с седыми висками, нестарый еще, крепкий, встал и отодвинул для нее стул. Это был день возвращения памя­ти — этот моложавый, с властным лицом, был Иван Ильич.

4. «Знамя» №1

Саша подумал, что все сошлось очень правильно, прекрасно сошлось — и эта конструкция будет вечна при любой власти. Вот кто нашел Зеленую палочку и больше не выпустит ее из рук.

Друг пришел поздно, запыхавшись, и сразу начал говорить что-то, как ему казалось, важное. Саша слушал его вполуха, поглядывая в сторону.

Они вышли почти одновременно с соседями, и Саша видел, как красивая пара садится в большую, черную и очень дорогую машину. На номерном знаке был депутатский знак в виде флага, а на пропуске под стеклом — серп и молот.

(на вершине холма)

Над раскопом царил зной. Работали только местные, студенты валялись под тентами, а начальник пил чай в своей палатке. Полог был расстегнут, чтобы созда­вать движение воздуха.

Старый археолог привычно смотрел на вершину холма, на склоне которого возились рабочие. Там, за холмом, начиналась пустыня, и сзади была пустыня, и только цепочка возвышенностей отмечала то место на карте светло-коричне­вым на общем желтом фоне. Казалось, что до вершины холма рукой подать, но старик ехал туда на маленьком ослике битый час, сначала спускаясь в ложбину, а потом поднимаясь по отлогому склону.

 

Начальник раскопок уже был на пенсии, она позволяла ему бесплатно ез­дить в трамвае, но грозила делу. Пенсионеров редко принимают во внимание. Деньги кончались, и старик благодарил то, что есть еще страны, где живут бед­нее, — иначе он не нанял бы здесь рабочих. Трое студентов приехали сюда по ошибке, практику можно было пройти и на берегах Черного моря. Этих потяну­ло в пустыню за экзотикой. Старик хорошо знал таких — мальчикам нужна была пустыня с исчезнувшими реками, чтобы потом рассказывать об том девочкам, нащупывая при этом застежки. Это пригодится и в старости — чтобы сказать: «Да много ли ты видел, сынок? Я в твои годы прошел пустыни и горы, и мертвые люди прошлых времен смотрели на меня пустыми глазницами». Их старик знал во множестве. Некоторые из таких случайных людей выросли, получили звания и ордена, стали начальниками, а потом умерли, став навек моложе него.