Зеленая палочка. 4

 

рекомендуем техцентр

Это был хороший ученик, один из лучших, что старый археолог видел за всю свою долгую жизнь. Поэтому он приехал в другую страну, как если бы Петр пришел на свидание к Спасителю, чтобы сообщить, что ночью очень холодно, а с таким учителем к костру не пускают. Наверное, Спаситель просто сказал бы ему: «Тогда грейся».

В пустыне, кстати, ночи были холодные, а к осени станет еще холоднее.

Старику не нужно было объяснений — он ценил то, что ученик предает его с сожалением. Иногда его предавали небрежно или рассеянно, иногда просто трусили и путались в объяснениях, будто застигнутый в спущенных штанах лю­бовник. Был, кстати, такой случай на глазах у него самого, и с тех пор он больше не женился.

Терять ему было нечего, кроме своих теорий, кроме города, который он не нашел. А то, что не нашел, особенно неприятно терять.

Многие народы вели кочевой образ жизни. Потом что-то в их движении за­медлялось, и народ цеплялся за выступ в земле, увязал ногой в болоте. Перемеще­ние в пространстве вскоре совсем останавливалось, и вот образовывался город.

Он мог быть потом сожжен, брошен, мог прийти в запустение — но это уже был обычный порядок вещей. Но умершие давно люди, к которым старик пол­века уже испытывал особое, почти родственное чувство, жили иначе.

У них были города, по крайней мере, один, последний, попал в старые кни­ги, которые были еще круглыми, а не прямоугольными. Но потом вдруг они на­чали движение по земле. Люди снялись с места, оставили насиженные места и отправились в путь. Следы их были занесены песком, что случилось потом — неизвестно. Может, их кочующий табор был окружен врагами, мужчины пере­биты, а в их женщинах зрело потом чужое семя. Так растворились многие пле­мена, куда более славные и многочисленные, чем это.

А может, кто-то из пастухов съел суслика и заразился чумой, и черная смерть скосила всех. Забытые младенцы беззвучно плакали близ смотрящих в небо ма­терей, а мужчины лежали ничком, разглядывая что-то внутри земли. Глаза им некому было закрыть. Могилы им никто не рыл, и хоронили их звери.

Или, наоборот, редеющий народ, вступил в чужой город и растворился в нем. Второе поколение смешивает свой язык с чужим. Третье помнит колыбель­ную бабушки. Четвертое не помнит ничего.

Это был мир устной памяти.

Было два письменных источника — один русский, где рассказывалось, как этот народ дрался с хазарами и город на холме был сперва разрушен до основа­ния, а потом отстроен. Подчинился ли он хазарам или погиб, а отстроен уже победителями, на старом или новом месте — было непонятно. Это были две строчки в перечислении, и много спорили, не ошибка ли это переписчика. Вто­рым был рассказ латинского монаха, который отправился на восток, предваряя Марко Поло. Он встретился в пути с огромным караваном — тогда все караваны больше десяти верблюдов казались огромными. Монах застал народ уже в кочу­ющем состоянии — вереница кибиток, людей и вьючных животных тянулась до горизонта. Монах с удивлением смотрел, как люди спят в седлах, и сонные мох­натые лошади тащат повозки. Целый город спал и одновременно двигался. Впро­чем, на стоянке монах слышал протяжные песни, и толмач объяснил ему, что поют об оставленной родине. О городе, полном зелени и цветов, о фонтанах и суете базарного дня. Но толмач не знал чужого наречия вполне, и руководство­вался сходством языков, так что, может, все и выдумал. Монах записал все это, да только забыл указать имя того народа.

Его было бессмысленно винить — монах видел тысячи людей, и развалины исчезнувших миров сопровождали его весь путь.

Но названия старику не хватало — и он примерял к исчезнувшему городу и народу слова чужих древних языков, как ребенок сует в дырки деревянные ку­бики и цилиндры. Что-то подходило больше, что-то совсем не пролезало в от­верстие истории, но была надежда, что песок обнажит глиняный горшок с каки­ми-нибудь буквами, перечислением муки и зерна, одолженного бедняком или что-то вроде. И за эту ниточку кто-то дернет, найдется что-то еще — хотя старик понимал, что это все будет уже без него.

Старик всю жизнь искал тот город — отправную точку странствий. Он на­чал искать его, когда гоняли новых хазар и многих загнали за Можай. Потом он искал его, когда неподалеку, из степной пустоты стали швырять вверх косми­ческие корабли. На раскопках он видел странное свечение неба, а иногда звезда в небе вспыхивала слишком ярко, и это значило, что запуск не удался.

А потом новые хазары уехали (старику в его институте стало скучнее), по­том он нашел много интересного, что пригодилось коллегам. Он мог бы соста­вить себе звонкое имя, описывая найденное, но это все было неинтересно. За­тем пришло пустынное время, и, если бы он не привык питаться, как кочевник, ему пришлось бы туго. Его раздражало то, что тогда он пропустил несколько лет и просто ездил по чужой стране, как номад. Страна стала гордой и независимой, а жизнь пастухов ничуть не изменилась — кроме того, что теперь они уезжали для заработка на север. Старик ездил по холмам, посреди пустыни, примеряясь, где бы можно снова вгрызться в землю.

В одиночестве он прикладывал к своей судьбе судьбу людей, ставших для него родными — откуда они могли бежать и от чего? Какое место могло бы для них стать последним? Он смотрел на новые города и заброшенные заводы и не видел их — перед ним была древняя земля, которую он пролистывал, как стра­ницы — не то, это тоже не то. Как-то он жил у геолога, в его становище. Деньги у геологов были, деньги геологов пахли прошлой нефтью и должны были ро­дить новую нефть, а стало быть, новые деньги. Геолог рассказывал, как он смот­рит на пустыню — как взгляд раздевает землю, снимая с нее одежду, как с жен­щины. Как улетает прочь песок, спадают осадочные породы, и остается твердое основание. Археологу не нужно было проникать взглядом глубоко, но он убе­дился, что их привычки схожи.

Слой археолога был очень тонок, но он тоже смотрел на пейзаж, и пейзаж очищался от лишнего.

Правда, земля изменилась — усатый человек с трубкой, который так неудач­но гонял перед смертью хазар, проложил тут каналы, которые ныне пришли в запустение. Люди стали больше тратить воды, потому изменили течение реки, и исчезли моря и озера. Корабли лежали посреди пустыни, и вокруг них валя­лись скелеты забытых рыб.

Старик странствовал по новым странам — иногда вместе с учеником, кото­рый оказался невероятно способен к языкам.

Вдруг снова появились деньги — пусть и небольшие. Появилась возмож­ность платить тем, кто способен держать в руках кирку и лопату. Появились и студенты — они вряд ли верили в последний город будущих кочевников, но по­могали старику с описанием. Студенты были весьма сноровисты с новыми приборами, и это была плата за романтику и будущие рассказы девушкам об адовом пекле днем и пронзающем по ночам холоде.

Один только ученик, кажется, верил в существование развалин.

Теперь он приехал сказать, что уезжает. Склонность его к экзотическим язы­кам оказалась более востребована, чем археология.

Это означало, что он переменит место работы и пересечет много границ, чтобы встать за кафедру в стране антиподов. Он не забудет кочевников без име­ни, но оставит старика одного на той дороге.

Молодым время жить, а старым — лечь.

«Степь отпоет», — как сказал один поэт.

Это, разумеется, думал сам старик. Ученик был скорбен, ему было жаль не только старика, но и себя. Мечта занесена песком, и ее не достать киркой и ло­патой. Старик не обижался, он привык к одиночеству. Занимаясь древностями давно, он пропустил через себя столько человеческих жизней, что мало чему удивлялся. Люди прошлого были жестоки друг к другу, герои при внимательном изучении оказывались кровожадны, поэты лучше выглядели в переводах, а ре­зали всех без жалости, и народ-жертва мгновенно превращался в палача. Мно­жественные смерти прошлых времен всегда несправедливы, поэтому старик и к собственному уходу относился без удивления и обиды.

Но город, где же город? Тут было впору надеяться на загробную жизнь — и, если повезет, встретить в потустороннем мире кого-то из кочевников и узнать, наконец, правду.

Старик пил с учеником коньяк ночью, потому что днем пить алкоголь было невозможно.

Ученик рассказывал, как ненавидит столицу. Она не приняла его, провин­циала, — и его мечта теперь жить в деревне у антиподов близ их антиподского университета и забыть вечный шум шестнадцати рядов автомобильного движе­ния под окном. Старик видел много уезжающих и понимал, что не надо ничего объяснять. Это не город выел внутренность его ученика, а сама жизнь. Даже древние города исчезали, не будучи преданы огню и мечу, а просто оттого, что уходила река или море, оттого, что торговый путь изменил свой ход и пролег в стороне.

Они пили коньяк по ночам, а днем, когда ученик спал, старик сидел у выхо­да из палатки и прихлебывал чай.

Он был похож на старую птицу в дупле.

Вечером третьего дня ученик должен был уезжать, но в утренний час, когда рюкзак был еще не собран, а ученик лежал, как бревно, в койке, прибежал рабо­чий с раскопа. Это был молодой парень в рваных джинсах. Старик понял, что он хочет прибавки за находку.

Они пошли по склону вместе, и ученик задирал крестьянина, имитируя его произношение. Что и говорить, языки ему удались больше, чем поиски развалин.

Наконец, они встали над ямой.

Совсем неглубоко, сбоку, в ней обнажился каменный круг. Старик узнал его мгновенно — то был типичный водоразборный фонтан, вернее, его часть.

Ученик молчал. Он стоял и плакал, и старик вдруг увидел, как его ученик стар. Кажется, ему пятьдесят, а он стар и потрепан. И вот он стоит и плачет ря­дом, потому что они нашли город.

Раскопки продолжились, ученик уехал куда-то звонить и вернулся.

Из города явились два чиновника министерства древностей, обошли рас­коп и уехали, удовлетворившись объяснениями старика.

Прошел месяц, и вот старик сидел на вершине холма и смотрел на склон. Город был устроен рационально — сверху дворец (то, что можно назвать двор­цом), вокруг кольцами дома, базарная площадь, четырьмя радиусами расходи­лись от центра дороги.

Все это видел только он, привычно обнажая содержимое земли, сделав в уме работу тысяч людей с их экскаваторами, лопатами и щеточками. Пока рас­копано было только четыре места: дом правителя, кусочек базарной площади с фонтаном и две крыши. Людей не было, люди оставили город — и старик пред­ставлял, как теперь ученые годами будут спорить — почему. Город был малень­кий, но тогда людей было куда меньше, и городом называлось то, что теперь назовут маленькой деревней. Он был как бы сам по себе, отделен от всех и отде­лен от жителей.

Вдруг старик ощутил странное беспокойство — ему показалось, что земля двигается. Это движение напоминало землетрясение, только очень небольшое и растянутое во времени. Он был свидетелем двух страшных землетрясений в сорок восьмом и шестьдесят шестом, и десятка маленьких, но это явно было не землетрясение.

Он побежал не к лагерю, а к раскопу.

Старик всмотрелся в камни и увидел, что они дрожат и движутся.

Сзади к нему подошел ученик, зачарованный этим зрелищем.

Камни дрожали и постепенно пропадали из виду.

Сначала старику казалось, что они, как кроты, закапываются глубже, но потом он увидел, что они становятся прозрачнее. Весь город начинал движение, постепенно пропадая из глаз — и здесь, на поверхности, и внутри холма.

Старику впору было впасть в отчаяние, но он пришел в восторг — спокой­ный и яркий восторг наполнял его душу.

Перед ним был настоящий кочевой город, и оттого он так долго не мог его найти. Он обнаружил кочевника случайно — видимо, во время остановки. Вот он уходит, уходит медленно и скоро совсем уйдет.

 

Старик думал о том, что город сильнее людей, которые живут в нем, это существо более высокого порядка — и вот он движется сам по себе. Есть города оседлые, а этот оказался кочевником.

В этот момент он до конца ощутил, что чувствовал неизвестный народ, на­чиная протяжную песню об оставленном рае. Город оставил их, и они пустились в странствие за ним.

Старик стоял на краю раскопа и чувствовал себя старым капитаном, кото­рый увидел, наконец, кита удивительной белизны. Кита невозможно поймать, можно только увидеть и запомнить навсегда. Вот он уходит вдаль, пуская струю воды вверх, будто прощаясь.

Зелень, сады, журчание воды в фонтане, крики верблюдов и ослов, смех женщин и крики детей — все становится призрачным и смешивается с землей.

Город сам выбирает, что ему нужно, а что нет, и люди счищаются с него, как ракушки с днища корабля. Не кочевники покинули город, а город покинул их, ушел по делам, не заметив воплей и плача.

Старик уже стал свидетелем чуда, а большего ему не нужно было.

Ему только немного было жаль, что жизнь его кончается, и он не успеет все это записать.

Холм дрожал, рядом прыгал, как дурак на пожаре, его непутевый ученик.

Его старому археологу стало даже жаль.

Когда он, старик, уйдет вслед за этим городом, ученику придется волочить на себе груз славы и объяснений.

А пока ученик орал и подпрыгивал.

 

И в такт ему стал кричать маленький ослик старика.