(пуговица).

 

рекомендуем техцентр

К этой двери была прикручена кожаная, вместо обычной, ручка от чемода­на. Что это был за чемодан, почему продавцы поступили так с дверью — об этом были сложены легенды.

Шеврутов знал, по крайней мере, две версии. Сердобольский — куда боль­ше, а Раевский, наверное, все. Он вообще знал все.

Они стояли за водкой — две бутылки в одни руки, каждому совершеннолет­нему раз в месяц. Талоны были зеленоватые, в мелкую крапинку. Да только вод­ки могло не хватить, или вовсе — в указе не было сказано, какие бутылки прини­маются в расчет. Скажет продавец, что есть только четвертинки, и если нужда заставит, согласишься получить на один талон две крохотные бутылки, каждая чуть больше граненого стакана. А в иной граненый стакан такая влезет вся — «с мениском», как говорили.

Указ звенел над советской землей вот уже давно, и Раевский говорил, что лучше попасть под трамвай, чем под кампанию. Попадешься пьяным — мгно­венно отчислят из института.

Институт их был тут же, на Садовом кольце, и раньше звался гордым име­нем вождя. Московский институт стали имени Сталина. Имени кого бы еще быть институту стали? А потом, чтобы сохранить все буквы в целости, он стал Инсти­тутом стали и сплавов, что служило нескончаемым источником шуток — сталь ведь тоже сплав, сплав железа с углеродом.

Скоро им надо было ехать на практику — кому в Донецк, кому в Мариу­поль, а кому остаться тут, в московской жаре. А пока они выкупали все семей­ные талоны — за стариков и старух, за сестер и прочих родственников. Это было их, собственное, а не чужое. То, что по талонам, было им положено, а значит, было крепче глупого понятия собственности. Свое. От талонов никто не отка­зывался — их разве дарили.

Друзья прогуливали пары — но не в субботу же стоять, в куда более длин­ной очереди.

Сердобольский жил поблизости, к нему и отправится священный груз. А самого Сердобольского два месяца назад, прямо рядом с магазином, ударили по голове и отняли бутылки. Неделю его мутило — оказалось, что это сотрясение мозга. С тех пор они ходили отоваривать талоны втроем.

Очередь колыхнулась, кто-то крикнул неразборчиво, забормотал неразбор­чиво и тихо и вдруг снова закричал. Кажется, в начале очереди били кого-то. Но не из корысти, а для порядку, чтобы не лез бессовестно вперед.

Начинался обеденный перерыв, но в магазин стали запускать. Тощие рюк­заки превратились в парашюты десантников, только вместо капрона там были надежды на веселое будущее.

Когда они выходили, Раевский победно оглядел загибающийся хвост очере­ди и пропел негромко, но довольно слышно:

Что же ты наделала,

Голова с заплаткою По талонам горькая,

По талонам сладкая.

В очереди заржали, а некоторые испуганно отвернулись. Друзья свернули в ту самую неприятную подворотню, и тут к ним качнулась фигура.

Это было опасно.

Они тут же сгруппировались, но человек раскинул руки, как Христос. Мир был с ним.

      Послушайте меня, молодые люди. На носу моем велосипед, а в душе осень.

      Ну, началось, — с раздражением сказал Сердобольский.

     Я хочу предложить вам размен, — сказала фигура. — У вас вся жизнь впереди, а моя догорает в степи, как немецкий танк. У вас есть товар, у меня — купец. Любите ли вы золото? Держали ли вы его в руках?

      У меня была золотая медаль, — гордо ответил Раевский.

     Школьные медали, обручальные кольца... Скажите еще, что вы трогали бабушкины золотые зубы. Это все ненастоящее золото. А настоящее имеет страш­ную, нечеловеческую силу.

Это была правда. Когда Раевский в детстве смотрел на стакан, в котором плавала, как младенец в кунсткамере, бабушкина вставная челюсть, то думал, что это выглядит симпатичнее, чем дедушкины золотые коронки.

     У меня для вас настоящее золото с историей, — и фигура выбросила впе­ред руку. — Добытое зэками, плавленное чекистами, наше, не чужое.

На ладони неизвестного лежала желтая пуговица.

Друзья разочарованно переглянулись: пьяница был неизобретателен.

      Что это? — брезгливо спросил Раевский.

      Это пуговица вождя.

      Ленина?

     Нет, глупые, какая может быть у Ленина золотая пуговица? Это пуговица Сталина.

     А вы ее срезали, пока он спал на даче? — усмехнулся Раевский. — Залез­ли в окно, и...

     Не надо смеяться. Сейчас перед вами история. Я действительно срезал пуговицу, когда вождь спал — только он спал уже вечным сном. Он лежал перед нами, как жертва на алтаре, и мы срезали пуговицы с его кителя, прежде чем зарыть его в землю. Не бил барабан перед смутным полком, когда мы вождя хоронили.

Пьяница говорил, будто пел, и было видно, что он делает не в первый раз. Голос дробился в подворотне, отскакивал от круглого потолка.

     Мы сдали пуговицы по списку, но одна осталась — старый полковник обсчитался от горя. Слезы застили ему глаза, и он ошибся в счете. Пуговица ос­талась у меня, и вот она — перед вами. Подлежит обмену — всего на одну бу­тылку из множества ваших. Всего на одну — золото в обмен на огонь. Так меня­ли индейцы свое первородство. Не скажу: «Дайте мне красного, красного это­го», а скажу: «Дайте мне этого белого».

Раевский наклонился к руке, оказавшейся неожиданно чистой и белой.

Там лежала небольшая пуговица с гербом Советского Союза.

      Это в пятьдесят шестом? — спросил Шеврутов.

      В шестьдесят первом, стыдно не знать, молодой человек.

     Обыкновенная маршальская пуговица. В «Военторге» можно купить, — вступил Сердобольский.

      Не мешай, — отмахнулся Раевский. — И как это было?

     Была ночь, молодые люди. Была ночь, черная, как совесть тирана, чер­ная, будто измена. Та ночь, которую наш вероятный противник называет Хелло­уином. Но что нам до вероятных и невероятных противников, когда за Мавзоле­ем уже чернела отрытая могила. Начальник караула скомандовал, и мы опусти­ли гроб — без залпов и воплей родственников. Был стылый октябрь, и наши ши­нели набухли сырым воздухом смерти. Слышите, студенты? Это говорю вам я, бывший кремлевский курсант. Прах земли под стеной стучит мне в сердце. Я прожил с этим даром всю жизнь, да только военная пенсия невелика.

      Ладно, отец, не позорься.

     У Гагарина была такая пуговица, именно поэтому он не сгорел в плотных слоях атмосферы. Их уничтожить нельзя — разве сунуть под дюзы ракеты «Вос­ток». Так тогда и сделали, поэтому эта пуговица, наверное, последняя.

     Или расплавить в советской домне? — со смешком сказал Сердоболь- ский. — Горят мартеновские печи, и день и ночь горят они.

А Раевский ничего не сказал вслух. Он это уже читал, в растрепанной анг­лийской книжке, на которую была очередь в библиотеке «Иностранной литера­туры». Книжка была такая же длинная, как очередь в магазин, оставшийся за спиной. И в книжке говорили — не бери чужого, не бери, прожжет оно тебе ладонь, отравит тебе чужое жизнь, будто чернобыльская пыль в легких. Сдох­нешь, как в горячем цеху, раньше срока, никакой своей водкой не спасешься. Старик был молодец, нес культуру в массы, как всякий спившийся интеллигент. Какой он кремлевский курсант, просто прилежный читатель.

Поэтому Раевский снова махнул рукой, отвяжитесь, дескать, не мешайте старику. Вдруг он снял с плеча рюкзак и вынул бутылку.

      Давай сюда пуговицу.

Он на миг образовал с неизвестным круг, левой рукой приняв пуговицу, а правой — передав стекло.

      Ну и глупо, — выдохнул Сердобольский.

      Помолчи, — поморщился Раевский.

Когда они уже вошли в гулкий подъезд, он произнес:

     Да ведь дело не в пуговице, а в истории. Пуговиц много, а историй мало. Представьте себе первый снег на Красной площади, представьте, как летит кол­кая снежная крупа, и курсанты выносят гроб с мумией под стук молотков, пото­му что в эту же ночь меняют вывеску. Снова одно имя вместо двух. Картина!

«А ведь, — подумал Раевский, — когда прилетел Гагарин, Сталин еще лежал в Мавзолее. И Гагарин рапортовал правительству на фоне Мавзолея. Ленин и Ста­лин лежали рядом, тут же стояли Хрущев и Брежнев, и вернувшийся с космиче­ского холода герой отдает им всем честь. Действительно, хорошая история».

Они составили купленное в угол крохотной кухни. Квартира была отдель­ная, но большая и странная — на первом этаже старого дома. В нем селились работники искусств. Когда-то они сами, скинувшись, построили этот дом соглас­но своим запросам. Один этаж был выше других — там жили какие-то балетные люди, которые устроили в квартире танцевальный класс.

Кухня была не только маленькой, но и угловатой, с множеством труб, тор­чавших из стен.

      Надо проверить, — произнес Сердобольский.

      Что?

      Проверить, то ли нам продали.

      Пуговицу?

      Какую пуговицу? Водку, — и хозяин достал стаканы.

 

Они проверили, а потом проверили еще. Решили даже обмыть пуговицу, как орден, но потом забыли.