Голем.

 

Повторяя при этом (про себя):

Голем гол, гол, гол,

Но не голоден.

Иначе сработает проклятье равви Лёва (не возжелай мяса козлёнка в беременной матери) — душа мертвеца испортит все сладости и погубит день объедения.

И только затем приступать к работе.

Но сделанный нами заговоренный уродец был кем-то съеден? Кем?

Может быть его слопал поклонник певца, возмущенный акцией галереи?

Для фанатов Пресли бисквит из Пресли — кощунство.

(Каблуков с удивлением слушал слова кулинара. В его коллекции эстетических жестов еды не было факта о сотворении кулинарами ритуального тельца и поедания поджаренного урода.)

Так, из рассказа маэстро Арчимбольдо выяснилось вот что.

Традиция лепить амулет из теста берет начало от сотворения легенды про Голема. Оказалось, что среди кулинаров существует поверье, что тот самый первый легендарный Голем был сделан пражским ребе доктором Лёвом не из глины, как это известно всем ценителям мистики, а из еды со свадебного стола: немножко из мацы, немножко из цимеса, да и без форшмака не обошлось.

И случилось это все из-за несчастной любви сапожника Мойзеса к дочери менялы Товия прекрасной Рахили. Изначально молодой Мойзес и Рахиль любили друг друга, еще в детстве они были обещаны родителями друг другу в супруги, но прошло пять лет, в течение коих Товий чудовищно разбогател, и когда дети достигли совершеннолетия, Товий вдруг взял данное сапожнику слово назад и стал готовить Рахиль к свадьбе с компаньоном своим Аароном, который недавно второй раз овдовел, и имел от первого брака троих детей, взрослых женатых сыновей.

Что делать, прекрасная Рахиль подчинилась воле отца, она была как никак единственной дочерью менялы, а покойная мать уже не могла ее защитить.

Накануне свадьбы (видел и слышал Тетель рассказ кулинара) отвергнутый жених молодой сапожник Мойзес принес пошитые ботинки заказчику, и как ни крепился, не мог скрыть своих слез. А заказчиком обуви был не кто иной, как великий каббалист равви Лёв. Взяв ботинки (гений Тетель закрыл глаза, чтобы лучше видеть и слышать происходящее), он проницательно взглянул на молодого еврея и сказал туманную фразу:

   Высока сефира Кетер, незрим для нее Иесод, не говоря о Малкут. Ничего не знает Кетер о Малкут. Зато Малкут свернул шею, пытаясь понять Корону тайн на венце высшей триады. Почему спускаясь по ступеням силы, холодная высшая справедливость становится яростью? Почему знание истины никогда не становится самой истиной? Зачем человек идет дорогой судьбы, если судьба никогда не бывает ни тропой, ни дорогой, ни походкой, ни человеком. И вообще судьба не идет, а всегда только стоит на месте, всегда стоит на своем.

Но сапожник ничего не понял из слов каббалиста, и тот видел это.

  Ладно, Мойзес, — сказал Лёв. — Не скули. Не проклинай втихомолку бога в душе. Проклинай-ка лучше меня. Сегодня у тебя я вместо Бога. Я знаю все, что кипит в твоем сердце, но сначала проверим, как ты сшил мне ботинки.

С этими словами ребе померял ботинки, прошелся по комнате из угла в угол и остался доволен.

   Отличные ботинки, Мойзес. Никогда не было у меня таких мягких ласкающих душу ботинок. И все потому, что ты плакал, когда шил их. И слезы твои сделали телячью кожу кожей летних цветов. А горечь добавила прочности дратве. Когда-нибудь я завещаю эти ботинки тебе, Мойзес, чтобы тебя в них похоронили. Вот, держи, твои честные деньги. Ты хорошо потрудился. Но скажи, хороша ли твоя Рахиль?

Молодой еврей удивился такому вопросу, ведь дома равви Лёва и менялы Товия стояли напротив друг друга на узкой улочке пражского гетто, и не заметить красоту Рахиль было просто невозможно.

Сапожник не знал, что и отвечать.

Но великий каббалист легко прочитал мысли Мойзеса.

И глаза его сверкнули фосфорическим блеском, как сверкают золотым бликом глаза пантеры в пражском зверинце ночью, когда она видит сторожа и принюхивается к запаху человечьего мяса, завернутого сверху в тряпку одежды, чуя внутри красноту сердца и синеву печени.

  Раз у меня есть глаза, ты думаешь, что я зряч? — спросил рабби. — Нет, Мойзес, я абсолютно слеп, потому что вижу вовсе не то, что видят другие люди. Знай, видимость не имеет никакого отношения к сути.

Видеть сущность и слепнуть — одно и то же.

Ты думаешь, что раз я хожу напротив тебя в своей комнате и разминаю твою обувь, значит я здесь и сейчас.

Нет, слепец, нет.

На самом деле я уже семь лет стою на утесе силы в полной тьме, под завесою Парокет, и примеряю в руке силлогизм, достаточный для того, чтобы пробить ту завесу. И сегодня я брошу тот камень в зенит, потому что меня тронули твои слезы, Мойзес.

Бросать и собирать — две тени от одного камня.

Ты думаешь, раз я говорю с тобой, значит я жив, а я давным-давно мертв, Мойзес, и мертв напрасно, и мое сердце — сердце покойника. Потому что мыслить внутри житья и жить внутри бытья невозможно.

Нельзя жить и быть. Потому я выбрал «и». Или есть.

А молчать и отвечать — одно и то же для «мертвеца есть».

Но скажи, хороша ли твоя Рахиль?

Сапожник понял, что дальше молчать оскорбительно — почтенный равви дважды задал один и тот же вопрос о том, хороша ли Рахиль...

  Да, — ответил юноша, — она прекрасна... возлюбленная моя, и пятна нет на тебе... как лента — алые губы, как две половинки гранатового яблока — ланиты твои.

Тут он споткнулся, потому что забыл продолжение.

    Ланиты твои под кудрями твоими, — продолжил равви, — и шея твоя.

    .как столп Давидов, — благодарно закончил сапожник.

Он взял слова Соломона из Песни Песней, потому что так чувствовал сам, именно так, но сказать подобным образом не имел силы. Да и слов таких бы не отыскал.

    Но она не моя Рахиль.

  Знаю, — помрачнел Лёв, — с утра мне мешает стук ножей на кухне. Это женщины готовят свадебный стол. Сегодня Рахиль станет женой вдовца, старого Аарона, того у которого три женатых сына и семь внуков. Я закрыл окно, но все равно слышу запах гефилте фиш из карпа и дух креплаха с курьим мясом.

    Но скажи, хорошо ли любить Рахиль? — спросил равви.

    Хорошо ли любить Рахиль? — прошептал Мойзес, давая волю слезам.

Каббалист (увидел Тетель) впился в молодого сапожника глазами менялы, что

наливаются отблеском золота при виде дублонов.

  Хорошо! — воскликнул пылкий юноша со всей силой любви, не понимая, что каббалисту на все его вопросы нужно отвечать исключительно только одним лишь молчанием. А уж он-то сумеет прочесть любое молчание, но тогда и отвечать за свои слова Мойзесу не придется.

  Отлично, Мойзес, — вздрогнув, сказал Лёв, сладострастно разгораясь жаром логической посылки, — и ты, наверняка, согласишься с тем, что было бы хорошо и нам всем хорошенько полюбить твою Рахиль с не меньшей силой, чем ты сам?

   Но это невозможно, — удивился Мойзес, — никто не любит Рахиль сильнее, чем я.

    А мать разве не любит Рахиль?

    Ребе, ты знаешь все, но мать Рахиль давно умерла.

    А отец разве не любит Рахиль?

    Если бы он любил свою дочь, разве бы он отдал девушку за старика?

Каббалист покачал головой

 

   Это ответ глупого юноши, который любит Рахиль силою жизни, а старое сердце Товия любит дочь силою смерти. Он желает ей не счастья, а благополучия.