Голем. 2

 

   Итак, правильно ли я понял тебя, Мойзес, что любить Рахиль есть общее благо, а не любить ее — частный грех? — страшным голосом переспросил равви.

    Именно так! — подтвердил пылкий юноша, сверкая слезами.

   Не плачь, человечек. Сегодня я вместо Бога. Проверим, помешает ли он творить благо помимо собственной воли. Возлюбим Рахиль как ближнего своего, вместо дальнего ближнего. Мужайся, Мойзес. Ты увидишь, как нисходит мощь с венца Сефер Йецира. Посыл принят. Я сделаю так, чтобы все и вся полюбили Рахиль с такой же силой, как любишь ее ты!

Мойзес опять не понял ничего из слов равви, но сердце его сжалось от страха.

И страх был так велик, что сапожник хотел убежать сломя голову, но не мог и шевельнуться.

С этими словами великий каббалист подошел к письменному столу, взял с него Тору и бестрепетной рукой вырвал первую страницу книги Бытия и, отрывая кусочки святыни, стал шептать заклинания, бросая клочки текста на пол, и от его слова бумага вспыхивала, превращаясь в сизый дымок, а раскаленные буквы стали выпадать из того пепла и дыма на пол, складываясь в пирамиду чисел, где каждая буква, как живая, переползала с места на место, как огненный муравей на копне встревоженного муравейника, а Лёв смотрел на огни и читал громким голосом таинственные сочетания букв еврейского алфавита.

Би нахок матиф ерет... малку тиесод ге бура ход...

И вдруг стук ножей в доме жениха прекратился, и с кухни раздались ужасные вопли женщин, которые готовили свадебный стол.

Вот что там случилось.

Как только Лёв взял со стола Тору, тут же на кухню, вбежали три сына хозяина и отняли у кухарок ножи.

Иов забрал нож для разделки рыбы.

Иаким — нож для мяса, а Иафет отнял нож для потрошения птицы.

И вооружившись, три взрослых сына вошли в комнату отца, где отдыхал в кресле жених старый Аарон, и сказали отцу, что все трое так беззаветно любят Рахиль, что требуют, чтобы после свадьбы она по очереди стала жить с ними.

    Жить с той, кто сегодня вам станет матерью!

Потрясенный отец встал из кресла и проклял своих сыновей проклятием Иеремии.

Но Иов, Иаким и Иафет смехом встретили то проклятие и, окружив отца, опрокинули его на постель.

(Тут звонок мобильника на миг отвлек гения Тетеля, и он вернулся мысленным оком к истории Голема уже в тот момент, когда сыновья стащили с отца одежду и увидели его обнаженные чресла.)

  Нет ничего сильнее моей любви к прекрасной Рахили, — воскликнул старший Иов и выдернул из-за пояса кухонный нож для рыбы.

  Да! — воскликнули хором два других, — даже любовь к отцу ничто перед силой нашей любви, — и бесстыдно схватили все трое святые чресла отцовы пакостными когтями греха.

И вот как только равви Лёв бестрепетной рукой вырвал первую страницу Берешит и стал рвать на клочки, старший сын в безумии гнева чикнул лезвием по чреслам, отлучил узенький кусочек кожи от плоти отца и вышвырнул священный обрезок через окно. И обрезь та упала на свадебный стол, поставленный во дворе жениха. А из ранки той на коже причинного места вся кровь старого Аарона истекла мгновенно на пол: потому что жизнь не захотела жить в оскверненном сосуде. И Аарон пал замертво навзничь.

Но сыновья Аарона не заметили гибели Аарона. В диком приступе любящей ярости накинулись они друг на друга в припадке ревности и нанесли друг другу несколько колотых ран, а затем все трое кинулись наперегонки в дом Товия, где женщины убирали невесту к свадебному обряду и как раз мыли Рахиль в тазу из серебра.

Прекрасна была Рахиль в свадебной голизне: черные волосы ассирийским шатром накрыли ее смуглые плечи, спускаясь витыми струйками до самого пола, а центральная струйка ароматной смолы, сбегая вниз вдоль позвонков, как вода поверх камешков, агатовой змейкой проникала в тесную щель молодых ягодиц и свисала вниз уже короче других... спереди волосяной шатер был забран за уши и открывал грядущему жениху вид на чистую гладь лица с выщипанными бровями и загнутыми горячей спицей ресницами так круто, что они касались бровей, когда Рахиль подни­мала глаза; открывал брачный вид на стройную шею и на два нежных бурдюка молочного цвета, которые так желанно отвисали на фоне смуглого тела, белели, синея сосцами горной козы, нависая двурогим карнизом любви над животом нерожавшего тела, где утопала в молочном меду косточка пупка, а ниже всплеска от косточки рябила сизым отливом тщательно выбритая кожа на лоне всех мужских упований, с алой отвесной чертою смертного часа.

Смуглый алмаз!

Которому слезы невесты придавали блеск глаз.

Как только Лёв оторвал первый клочок от первой страницы Торы и обрывок тот, вспыхнув в руке каббалиста, стал ронять на пол раскаленные буквы Завета, три окровавленных жениха вбежали в спальню Рахили и, окружив стаей псов девушку, принялись расцеловывать ее тело кровавыми ртами.

Подруги в панике разбежались.

С ужасом Рахиль позвала отца, который кинулся спасать дочь и был убит тремя братьями, как только вбежал в спальню дочери, но, падая спиной в расселину смерти, уже теряя сознание, Товий успел позвать на помощь жениха: Аарон! Не зная, что зовет мертвеца с того света.

И тут случилось самое страшное.

Рабби Лёв услыхал крик Товия: Аарон! Ведь все три дома стояли рядом, бок о бок в тесноте пражского гетто. И в глазах его вспыхнул зеленый фосфор, какой отражен в глазах ночной гиены, когда она с воем бежит к водопою и наполняет очи стаи звездным блеском близкой воды.

   Слышишь, Мойзес, — усмехнувшись, сказал загадочно каббалист молодому сапожнику, который стоял ни жив, ни мертв, слыша все эти страшные вопли и вой в доме жениха да панику криков в доме невесты, но бессильный пошевелить застывшими членами.

    Товий зовет Аарона...

Лёв поставил ногу в новом башмаке в гору чисел, и башмак, объятый быстрым огнем, завопил голосом человека:

    Товий зовет Аарона!

А потом Лёв поставил вторую ногу в пирамиду кипящих значений, и второй башмак тоже закричал от огня голосом прокаженного:

    Товий зовет Аарона!

И тогда бестрепетной рукой каббалист взял том Торы, и она тоже, вся вспыхнув, вскрикнула голосом мертвеца: Товий зовет Аарона.

   Одна смерть призывает другую, — усмехаясь, значительно произнес Лёв, шагнул из костра алфавита, сдунул огонь с Торы, как пену с пивной кружки, и подал вещий знак знакам.

    Пора тебе вмешаться, Голем, — сказал каббалист сапожнику.

  Равви знает все, — сказал сапожник полумертвыми устами, — но меня зовут Мойзес.

    Нет, — сказал Лёв, — посмотри на себя, — и протянул ему зеркало для бритья.

И юноша посмотрел, и увидел, что до половины он уже не человек, а чудовище,

 

которое стоит на ногах дьявола, имея на животе страшное жевало, в которое тянется цепью со свадебного стола во дворе вся приготовленная для свадьбы еда, и жевало то наматывает на себя и латкес из мацы, и форшмак, и монелахи, и чолит с кнейдлах, и хэзель, и харасет, и тейглах, и кисло-сладкие тефтели, и глотает блюдо одно за другим, и непонятно, как это может происходить, потому что праздничный престол стоит далеко во дворе, а сам юноша находится в комнате равви, и окна закрыты. Однако жевало цепью тянуло со стола страшным образом пищу, и он — молодой Мойзес — превращался на глазах в Голема, плоть которого есть та еда и предметы еды.