Голем. 3

 

   Я сделал лишь то, что ты просил, — сказал равви, — все и вся полюбили Рахиль с такой же силой, как любишь ее ты!

Оглянись по сторонам, жених.

Отныне любовь к Рахиль правит миром. Товий зовет Аарона. Псы лобзают газель. Даже еда со свадебного стола обрела свою волю. Даже еда желает стать женихом, чтобы любить Рахиль. Даже еда хочет утолить вожделение.

Еда тоже хочет отведать невесты.

Вот ее крайняя плоть.

На этих словах обрезок от Товия с плеском упал в промежность сапожника, разбрызгав по стенам комнаты куски форшмака и шкварки. И фаллос Голема стал подобием двух сомкнутых лезвий у ножниц.

— Иди к Рахили, Голем! — громким голосом повелел каббалист.

Мойзес хотел ответить «мы пойдем вместе!», но рот монстра был уже не устами человека, а пастью речного сома и только немотно шлепал толстыми губами и липко сплелся усами.

И равви Лёв дал знак числам, и страшный Голем пошел к невесте тяжелыми шагами любви, царапая стены ножами, цепляясь кишками, роняя на узкой лестнице куски эсик-флейш и шлепая месивом фарша в ступени, а выходя из дома, он задел головой притолоку, и мозг жениха отвис вдоль спины языком из форшмака. Бедный юноша в оболочке еды был словно карп, запеченный в тесте, но сказанное не пропадает никогда, и слова, которые он мысленно произнес, но не смог вымолвить, взошли над головой каббалиста буквой возмездия.

«Мы пойдем вместе!»

«Иди, один Мойзес.»

«Мы пойдем вместе, равви...»

И равви вдруг сделал против своей воли первый шаг, а затем и второй, и он понял, что ботинки сапожника подчинились слову сапожника.

Обувь шагнула к двери.

Равви Лёв попытался скинуть ботинки, но они так обожгли его руки адским огнем, что лопнула кожа на пальцах, и башмаки налились такой тяжестью, что стали свинцом проваливаться в землю. Обувь сапожника подчинилась сапожнику, и неисто­вый буквалист ничего не мог поделать с теми шагами.

Как только он наклонялся, чтобы разуться, башмаки пылали, обжигая ему руки.

И вот горящая обувь вышла из комнаты и, грохоча шагами возмездия, стала спускаться по лестнице.

И каббалист шел вместе с обувью, как приданое смерти.

И так обувь сапожника — след в след — шла за Големом, сначала вниз по лестнице, затем через прихожую, но выйдя за двери на улочку, вдруг повернула в противоположную сторону.

И равви понял, куда те шаги его приведут.

И тогда каббалист покорился Слову и перестал цепляться за жизнь, а закрыл глаза и отрешенно пошел как слепой, доверившись силе шагов идущих ботинок и бормоча молитвы, какие читал над покойниками.

И так они шли, Голем и равви, удаляясь с каждым шагом друг от друга, — каждый в свою сторону.

И когда Голем шагнул через порог в дом Рахили, равви Лёв шагнул через черту, за которой теснилось еврейское кладбище.

Когда Голем убил первого жениха и вылил кровь Иова на ноги, равви ушел в землю по щиколотки. Когда Голем убил второго жениха и, расколов голову Иакима, добавил мозги к гефилте фиш с жареным луком, Лёв ушел в землю по колени. Когда Голем прикончил последнего жениха Иафета и, выдрав печень, бросил ее в кипящий котел с кишками барана, Лёв погрузился в могилу по пояс, а когда Голем овладел страшным бычьим торосом из сложенных ножниц нежностью девственной Рахили с такой адской силой, что, войдя в узкое устье, пронзил все ее тело и вышел кровавым раскрытым клювом изо рта, каббалист погрузился с головой в могильную землю.

Тут сила заклятия кончилась, и Голем рассыпался на куски пищи, и люди увидели, что тело мертвой Рахили в спальной комнате — и серебряный таз, полный крови, — окружено пищей для похоронной трапезы: тарелка гефилте фиш с жареным луком, тарелка ингберлах из мацы, тарелка креплах с куриным мясом, ангемахц из редьки в меду и тарелка путер гебекс, политых сиропом.

Галерист посмотрел на часы AudemarsPiguetс четырьмя встроенными циферблатами на ремешке из крокодиловой кожи.

Стрелки показывали ровно 12.00. 00 секунд.

Полдень!

 

Время хохота не сдвинулось ни на йоту!