Голем. 4

 

Гений прислушался, девушка мурлыкала песенку...

Ночью человеку неприятно быть одному...

«Нас двое», шепнул он на ухо, но барышня даже не повела бровью.

Увидев на стене кладбища силуэт призрака в плаще с поднятым воротником и широкополой шляпе, она просто сильнее нажала ногой в сетчатом чулке и лаковых лодочках на педаль газа и исчезла в тумане.

Недавняя война научила ее машинальному мужеству.

Стараясь не потревожить прах погребенных, Тетель спрыгнул со стены на землю и стал кружить вокруг косых от наклонов в разные стороны древних могильных камней. Здесь в черте старого гетто на пятачке кладбища одна над другой лежали могилы почти четырех столетий. Он брел среди 22 букв еврейского алфавита, которые вставали справа и слева, как сияния смысла, а закинув голову вверх, видел астральную башню Сефер Йецира, раскрытую книгу творений, вид на истинное строение мира: вот косматое венозное корневище Малкут, выше — солнечное сплетение звезд Тиферет, а еще выше! в самом зените Вселенной! за таинственным покровом завесы Парокет в немом неистовстве истины значилась полунамеком и в тайне царила высшая триада истока всех низших сияний Хокма и Бина, увенчанная короной того черного солнца, которое ярче мириада светил, которое заливает тьмою все мирозда­ние и чье имя Кетер. Точка рождения делений единого на два.

И что же!

Послевоенная ночь ответила призраку.

Божественно угадав и промыслив вопрос Тетеля, промыв до последней крупицы, черпак за черпаком, всем кровеносным ситом ума это русло золотого песка в дельте Сефер Йецира, иудейская мысль золотомоев лишь тяжко вздохнула приговором «Зогара»: Кетер есть Малкут Непроявленного.

В тумане весны ли, в пурге ли зимы Тетель при встрече с еврейской мыслью всегда изумлялся исступлению иудейского духа, что ищет не истин, но тайны.

А вот и то, что искал он сам!

Место, где 200 лет назад был погребен каббалист равви Лёв.

Тут дух обрел тяжесть тела.

Запустив руки в почву, огибая, как корнями, камни прошлых могил и обегая змейками жилок бренные кости, гений Тетель вытащил из земли плоскую голову равви Лёва из пасхальной мацы и встряхнул изо всех сил, чтобы стряхнуть могильный сор. От встряски на пергаментном круге открылись глаза, нарисован­ные пальцем Рахили.

    Су... — хотела спросить голова, но не могла, пучилась от немоты, вращая глазами до тех пор, пока гений Тетель не отчеркнул кончиком пальца земляную полоску рта.

    Йом-Кипур? Судный день? — спросила голова равви.

    Еще нет, — ответил Тетель.

    Скорей бы, — вздохнула голова.

    Какая разница, где тебе гореть: в земле или на небесах.

    Ты прав, жених, — промолвила голова, обретая объем.

    Не называй меня так, — сказал Тетель, — я не жених.

    Тогда ангел.

    Я не ангел, равви.

    Я вижу то, что говорю, Вестник, — веско сказал мертвец и простонал: — Ой, как жжет ноги проклятая обувь. Мочи нет. Суров Господь.

    Ты сам выбрал себе свою участь.

    Знаю. Но скажи, зачем ты тревожишь мертвеца, мал ахим?

    Я хочу спросить тебя, почему у Господа нет чувства юмора.

    Как это нет. А зарыть меня живьем в землю в ботинках, которые жмут? О, Всесильный, да будет Он благословен, конечно, смеялся, как смеялся я, создав своего Адама из мацы и форшмака.

    Но это страшно и совсем не смешно.

    Смешно, Вестник, очень смешно. Вытащить меня из земли, чтобы говорить о юморе? Тоже смешно. Только когда смешно Господу, нам уже не до смеха. Нельзя увидеть лицо мое и остаться живым, сказал Всесильный Моше из горящего куста на Синае. Нельзя услышать мой смех и уцелеть, скажет Всесильный евреям и гоям в День Суда. Судный день и будет днем Смеха. Господь погладит, в кровь расцарапает. Вот и вся разница. Смешно, очень даже смешно, только нет сил рассмеяться.

Голова пыталась скорчить улыбку, но проступали только порезы и трещины.

Эту страшную картину пробуждения мертвеца прервал звонкий звонок:

Тюрли тюр ли ай лю лю...

Это злосчастной перепелкой Россини трезвонил с того света мобильный телефон в кармане пиджака.

Даже равви Лёв на миг оторвался от глубины смерти и удивленно посмотрел вверх сквозь землю.

Тетель поднес трубку к бульдожьему уху.

    Алло.

    Аве, Тетель. — грянуло в ухо.

Тетель ждал этого звонка, звонил коллега по Миссии гений Тефтель, который отвечал за безопасность всей Фирмы.

    Аве. — ответил Тетель.

    Я в курсе твоих проблем, но ты знаешь наши порядки — пиши объяснительную ксиву наверх.

    Как скоро?

    Чем быстрее, тем лучше.

Но внезапно в диалог двух гениев света влезла какая-то задница...

      Каблуков? — спросил гадкий лающий голос говорящей собаки.

      Это кто? — изумился Тетель наглому тону звонившего.

      Дед Пихто!

      Кто?

      Дед Пихто, блин!

      Пихто?

    Мама! — ёрничал гад на другом конце света, — не бросай меня в колодец... -одец... -одец.Плюх!

Тетель наконец понял, с кем говорит.

С перепелкой комизма; той, что — плюх! — и унесла в воду желудок Россини.

      За говно в шоколаде с тебя причитается, — сказал наглец.

      Сколько?

      Не гони, цену скажет смотрящий.

(Знал бы он, что я тоже из этих... кто видит.)

      Где, как и когда?

      Как, как! Не какай в какао, Куку.

И на другом конце вечности — шмяк! — повесили трубку.

 

Тетель скосил очи на экранчик мобилы: номер звонившего засекречен.

Из дневника:

Звонок из Перми.

Люба, двоюродная сестра: твоя мама в больнице. Не волнуйся. Операция прошла успешно.

Какая еще операция?!

Лечу домой.

Вернулся в Москву через две недели: мать упала на кладбище на бортик ограды (на могиле второго мужа), сломала ребро, кость поранила легкие. Хирург показала рентгено­вские снимки — пока все обошлось. Но!

Но при операции был сделан наркоз!

В 82 года это очень, очень опасно.

...Мать теперь, как божий одуванчик, клонится от любого ветерка.

11 сентября вместе с мамой и соседкой смотрели по ТВ, как горят небоскребы в Нью- Йорке после атаки двух самолетов смертников.

Бодрийяр сказал о теракте: прекрасное зрелище.

Мама: скоро будет война.

А роман?

Пока пишется с прежним напором, но юмор стал заметно темнеть.

 

Может, назвать его не «Мат пятачку», а «Смех Немезиды»?