Голод.

 

рекомендуем техцентр

А лесок тот был размером с гулькин нос.

Но Квасков перебрал косячка, и лесок задымил в голове темной тучей. «Ау! Ау!» — жалобно кричал он по сторонам, сложив руки пионерским рупором. Он влез даже по азимуту на дерево, чтобы оглядеться по сторонам света. И конечно увидел трепетный огонек на краю мрака, как положено в сказке. И припустил дурачком на тот заманчивый огонек, пока не вышел на лунную полянку, где стоял удивительный домик с крышей, выложенной леденцами, булочками и крендельками.

Ему бы, дурню, припомнить известную сказку братьев Гримм «Гензель и Гретель» о злой людоедке-волшебнице, которая заманивала детей таким вот рекламным домиком, а на самом деле хватала сладкоежек за шкирку и — хап! — сажала в хлев, да за решетку, где сначала откармливала их разными ватрушками и пампушками до кондиции поросенка, а потом — р-раз! — ножиком в сердце, потроха на гуляш, а вырезку для отбивных.

«Здравствуй, бабуля», — промямлил Квасков, обнимая старую горбатую голод­ную злюшую ведьму.

«Здравствуй, дурной, — отвечала Баба-яга. — Какой, блин, молодой, а худюшцй!»

«Пусти переночевать, старая», — клянчил милость у ведьмы Квасков, хотя был вооружен до зубов ножами и пушкой.

«Заходи, милый, — толкала коленкой под зад Иванушку-дурачка коварная немка к стойлу. Толкала, хитрила, косила под бабушку, облизывалась и выясняла: Петруша, печень в порядке? а почки? а головка?»

«Люблю я, милый, мозги с гречневой кашей покушать».

«А закусить будет?» — мямлил Квасков.

«Будет! — воскликнула бабка, шелкая зубами и кидая братишку в загон для скота, да за дубовую решетку. И сразу кормить дуралея: Ватрушку хочешь? А вот еше шанежку. А манной кашки? Вот умница. Кушай, кушай. Еше ложечку. А за папу? А за маму? А за бабушку? А ну дай ручку пошупать».

Кваскову бы вспомнить, как поступали умные немецкие детки.

Поднять с земли куриную косточку по примеру Гензеля и сунуть той слепошарой Цирцее: вот, мол, пошупай, бабуля, вся моя худенькая ручонка, другой нету, ведьма б и отвязалась — мол, еше тошцй!

Рано есть, рановато.

А Квасков упитанную лапу прямо в пасть карге обжоре сует.

«Соси длань, старая дрянь...»

  Петя! Кукареку! Очнись! — трясли Кваскова товаришц по оружию — замыкаюший поджопник Ваня Халва и центровой бригадир Нерон Перепёлка.

Стоило товарищу только заорать «ау, ау», как они выскочили из баньки, у которой стояла та самая малая фура, и сняли братка с дерева. Тот был безнадежен. Икал. Мычал. Плакал. Материл какую-то бабушку. Просил каши, помыться.

  До утра не очухается, — сказал с досадой центровой Перепёлка, кидая напарника на пол, под лавку.

    Где он нанюхался так? Индюк! — завистливо матюгнулся замыкаюший Халва.

    Пошарь. Жратвы не принес, гад.

Халва пошарил — Петя был пуст, как молочный бидон без молока.

Только звякнула о металл души испитая ёмкость.

А ведь при станции торчал магазин типа харчевни, дали наказ братку купить колбаски, скумбрии, пивка, баранок и прочей закуски — ведь с рассвета не жравши.

— Эй, Петушок, дозвонился коту?

«Дети играли в подвале в больницу, — простонал Квасков из-под лавки, — умер от родов электрик Синицын».

Центровой злобно дал наркоману пенделя в задницу. Тот слабо пукнул.

М-да, не позавидуешь браткам.

От операции с похищением рок-звезды бандитам достался лишь рок.

Нелюди были в полной прострации. Тусклый фонарь «летучая мышь» озарял трепетным пламенем суровые бесчеловечные лица двух отщепенцев, трещал за божницей непременный сверчок; по углам закопченной баньки висели в зловещих тенетах пауки Достоевского. Те самые, о которых писатель с чувством сказал устами героя: «Вечность, вечность... а может быть вся ваша вечность — фук, банька с пауками по углам».

То-то.

Короче, с чувством юмора у налетчиков было глухо как в танке.

Спрашивать, есть ли среди вас, братва, эстеты. напрасно.

Изыск? Постмодернизм? Перформанс? Инсталляция? Креатив?

Пустые слова!

Хотя и с описанием баньки автор переборщил: ни пауков, ни копоти, ни божницы — обычная сауна, просторный холл с лавками и шкафчиками для одежды!. Шагнул дальше — предбанник с квадратным столом для чая, только без чая, налево парилка, направо банный бассейн, но без воды.

Из супового набора — только веник березовый под потолком да лампочка Ильича на сто ватт.

Дремали на лавках.

Хмурились.

Братве не спалось.

Банька на месте, да. Лес фурычит, еще бы. Болото квакает, да. Но! Где Коля Карман? Где раненный Абдулла? Где пиво и раки? Где жратва, накидать шашлыков в пустой желудок?

Открыли морозилу. Зеро!

Пошарили по сусекам.

Хоть шаром покати.

В сауне ни души.

В лесу ни шиша.

И главное, где деньги, Зин?

Позвонили наверх.

Карман обматерил, велел ждать подмоги.

А поесть?

Перебьетесь пару часов.

И баста.

Вечерело.

Центровой обошел вокруг баньки, а вдруг найдется хотя бы арбузик.

Так впроголодь и дотерпели до самой полуночи.

Шутка сказать, прошло 12 часов после последнего перекуса, вокруг все стемнело, затырилось по углам, а во рту ничего, кроме сырого своего языка. Ну пожуешь его малость — все равно в животе пусто.

Душу сводит от голодухи...

А тут трень — лопнула лампочка Ильича.

Полчаса впотьмах искали «летучую мышь».

Нашли. Зажгли фитилек.

Глухо прокричал филин.

Колыхнулось пламя в ручном фонаре.

От недоеда сосало под ложечкой.

Из дневника:

5 октября маме исполнилось 83.

Я приехать не смог.

Первый раз в жизни угощение готовили гости — мама слишком слаба.

Не может сама правильно надеть слуховой аппарат: звонит мне.

Ей уже трудно держать телефонную трубку в руке.

Позвонил лечащий врач-психиатр: увы, у ЕлизаветыiМихайловныiпервая стадия болезни Альцгеймера...

Какой к черту роман... пишу по инерции.

Чувство юмора почти на нуле.

Нерон Перепёлка очнулся от грустных мюсли и вышел по нужде на крылечко. Ночная луна заливала сонной отравой голубые деревья.

Квакало. Хрюкало. Ухало. Хохотало.

Всё на «ху», — думал налетчик, доставая руками мочало.

На почву едва ли накапало с носика три чайные ложки микстуры.

Нет больше мочи, ныла душа отморозка.

Отломив корочку от сосны, бандит подержал отломок во рту: сплошная горечь! И выплюнул. Древесина и есть древесина. Хоть сахаром ее облепи, как лягушку, — сплошное топорище.

И словно в насмешку вокруг лес зеленел сплошным баблом, буквально каждая елка отливала колером долларов. Тем изысканным цветом, который можно подделать, только спилив парочку серебристых елок у мавзолея Ленина и прогнав настой хвои через аппарат для самогоноварения.

Короче, полный облом.

А кругом сытно чавкал и кочевряжился с понтом ночной лес: жук ел траву, жука клевала птица, хорек пил мозг из птичьей головы.

Хорька душила серая волчица, волчицу караулили кроты, шкандыбало, сурюпилось, воняло, зверки кружили лесом темноты, и только месяц тёк на маргиналов, да воровато прятались менты.

Сытно, блин! Но не здесь — в Украине.

Из дневника:

Лечащий врач по телефону: ситуация стабилизировалась. Тест на память Елизаве­та Михайловна прошла лучше, но болезнь за нее принялась...

Галя — двоюродная сестра — окончательно переехала жить к маме.

Ни минуты без присмотра.

Короче — теперь не до хохота.

 

Писать роман про смех или бросить?