Генрих Бёлль. 3

 

Подпись: Генрих Бёлль. Генерал стоял на холме..,Трое сидели в своей дыре, завернувшись в грязные шине­ли. Один— лицом к расположениям врага, двое других — справа и слева от него. Их оружие лежало сверху, на своего рода бруствере, среди скудной маскировки из веток и травы. На плоском земляном выступе лежали их армейские ремни, патроны, хлебные мешки и разного рода инвентарь, превра­щающий современного пехотинца во вьючную скотину: про­тивогаз, штыковая лопата, патронташ, тяжелые жестяные ящики с боеприпасами для пулеметов, ручные гранаты, про­тивотанковые подрывные шашки. Существуют, конечно, ты­сячи предписаний и инструкций, каким образом следует рас­пределять все это добро. На бумаге все выходит идеально, но ведь предписаниям всерьез следуют, по большей части, то­гда, когда на солдата надо побольше навесить, и лишь изред­ка, чтобы солдата освободить от лишнего груза. Э-эх, нет ни­чего омерзительнее войны, которая ведется на бумаге. Кто


слабее, обязательно будет обманут, и эта бессовестная игра на всех фронтах сопровождает любую войну.

Старший из трех, тот что сидел лицом к противнику, уст­роил себе удобное место в задней стене окопа и подстелил одеяло, которое стащил из какого-то расстрелянного обоза. Там же он разжился и сигаретами, и еще деликатесными кек­сами, которых, разумеется, никогда бы даже не понюхал, зная своих интендантов. Кексы он держал в резерве, чтобы подкрепить свой “молодняк” перед боем. Из личных вещей у него были только вещмешок и оружие. Остальное пропало по дороге. Лицо у него было узкое, заросшее бородой, глаза темные и крайне серьезные. Губы пухлые, приоткрытые. Он тихо говорил двум другим:

— Мой вам совет, бросайте вы весь этот хлам, оставьте Се­бе только хлебный мешок и оружие. Говорю вам, ничего не выйдет с этим наступлением, будем опять убегать, драпать, как дикари, еще хуже, чем в прошлый раз. Этой войны нам не выиграть, выжить бы, кому ума хватит, выстоять и не стру­сить, потому что трус всегда обречен. Чем вся эта заваруха кончится, одному Богу известно. Вот так прямо вам и скажу: одному Богу! — Он взглянул серьезно и пристально в сторону неприятельских позиций в утренних сумерках и произнес: — Молитесь, коли умеете. Нам, солдатам, один Бог поможет. Точно вам говорю, из людей никто нам не поможет. — Он от­вязал с пояса хлебный мешок с кексами и передал его соседу слева. — На вот, подели на троих. .


Два других слушали его испуганно. Тот, что слева, был со­всем еще молод, ему предстояло первое в жизни наступле­ние. Второй только что выписался из госпиталя после ране­ния и ему было страшно, как всякому, кто уже был ранен и пролил кровь. Они разделили кексы испачканными в земле пальцами и съели их молча. Молоденький, невысокий бело­курый парнишка ел с детским восторгом. Дитя большого го­рода, бледненький и худенький, он успел уже привыкнуть к нужде и голоду. Три года проработал на одной большой фаб­рике, а в семнадцать лет его призвали, солдатскую форму на­дел всего три месяца назад.

Эти три месяца его мучили и мо­рили голодом в казармах, он терпел и молчал, и теперь вот оказался на передовой. Два дня назад их батальон просто бросили в двадцати километрах отсюда, они брели эти два­дцать километров сюда, к линии фронта, и всего несколько часов назад он, измученный, истерзанный, с одним куском хлеба в вещмешке, прибыл на позиции, а через полчаса ему идти в атаку. В первую в его жизни. Вот эти дети — пример терпения и преданности.