Генрих Бёлль. 4

 

Почти рассвело. Солнце перевалило через край неба, за­ливая ровным светом пустынный и однообразный русский пейзаж с его дикой тоской, которая доводит людей с запада до полного отчаяния. Исхудавшие лица солдат в этом утрен­нем свете казались серыми, лица людей без имени, возраста, пола. Продираясь сквозь дожди, огонь и смерть, закапываясь в землю, они превратились в каких-то безликих существ, в массу, которую безжалостно гонит куда-то призрак власти.

Впереди простирались поля — пустые, брошенные, бес­приютные, изуродованные звериной злобой войны. Одино­кие разрушенные крестьянские дворы, ei^eдымящиеся раз­валины. За полями начинались леса, что Хпротянулись до гряды холмов. А за холмами широко и мощно текла река. Ее хорошо было видно между холмами, где в низинах пробегали ручьи, этот поток, могучий, тускло мерцающий и спокой­ный. В разрозненных рощах и перелесках, в кустарниках на­готове стояли танки, чтобы поддержать наступление. Слы­шалось лошадиное ржание и рев грузовиков. Насколько легче становится солдатам, когда растворяется темная страшная ночь. Все, что во мраке казалось неопределенным и угрожающим, на рассвете снова обретает форму и привыч­ный облик, опасность снова становится явственной, сотни звуков больше не пугают, поскольку ясны их источник и на­значение.

Артиллерия ударила разом. Чудовищная волна обруши­лась на переднюю линию, и вновь прибывшие на позиции в ужасе съежились в своих земляных норах. Лишь когда одна волна стала следовать за другой и обстрел превратился в не­прерывную череду воя, грохота и ударов туда, в сторону вра­га, они осмелились поднять голову.


Старший из трех, по имени Пауль, вылез на бруствер и вместе с Иоханном наблюдал, как нарастает и катится огнен­ный вал. Маленький новичок высовывался из норы между ними, и они старались успокоить его, разъясняя, как и поче­му проходит артподготовка. Паренек Эрвин внимательно слушал, что говорили старшие, вздрагивая и съеживаясь от страха при каждом новом залпе. В конце концов он все-таки решился встать в полный рост и поглядеть, что там впереди.

А впереди снаряды корежили поле с подсолнухами, взметая целые пласты земли, так что подсолнухи взлетали и порхали в воздухе. Он видел, как отлетают головки цветов, слышал су­хой деревянный треск, а между залпами до его слуха долета-


ли надрывные вопли раненых. Временами из земли возникал темный силуэт, оглядывался по сторонам и снова скрывался в дыре. Иные, с ярко-белыми — ах, какими же белыми — по­вязками на голове или на ноге пытались спастись бегством, направляясь к лесу, и малыш Эрвин наблюдал, как исчезали эти бегущие фигуры среди взрывов, как сметало их артилле­рийским огнем.

     Бедолаги, — проговорил он, — с ума они, что ли... бегут под огнем... да еще и раненые...

Пауль обернулся к нему:

 

Ты что, парень, им-то как раз повезло. Они еще бежать могут, им есть куда скрыться. А вот те, кто торчит там, впере­ди нас, в своих норах... Им бежать некуда, их никто из огня не вынесет. Они кровью истекут еще до того, как все это кон­чится. Их тоже ведь назовут павшими. Хотя все думают, что пасть в бою — это погибнуть на передовой... от смертельной раны. А этим-то лежать в какой-нибудь земляной норе или в чистом поле, на земле, что с кровью пополам, в грязи и вони. Ты не знаешь, парень, до чего же вонюча земля, пропитан­ная кровью. Так что бедолаги те, кто еще жив и невредим и торчит там, в ямках... жизнь их единственно в руках Господа, да... и ведь это страшно, ужасно это, когда без вариантов, ко­гда до тебя никому нет дела, кроме Господа Бога... зависеть единственно от Его воли. Смерть может прийти всякую се­кунду. И как же счастливы, поистине счастливы те, кто ле­жит там впереди уже мертвый. К ним, должно быть, Господь был особенно милостив... Но, — он наклонился и положил па­реньку руку на плечо, — но самые несчастные и обездолен­ные здесь мы, потому что скоро огонь будет здесь, и ты убе­дишься, малыш, что весь мир гибнет. — Глаза у него сделались огромными, и рот искривился в циничной усмеш­ке. — Ну, кто еще нам поможет, как не Господь и его святая Матерь, пречистая дева, породившая его на свет, единствен­ный в мире человек без единого греха. Не ей ли, знающей боль души и тела, стать нашей заступницей. Считай, мы по­гибли, если станем рассчитывать на людскую помощь, на по­мощь пушек и прочей чепухи, которую люди считают столь важной.