Генрих Бёлль. 7

 

 

Двое подтянули ремни, подхватили оружие и выпрыгну­ли из ямы. Справа и слева бесконечной цепочкой продвига­лись вперед такие же, как они, мужчины в солдатской форме.

 

Первая цепочка шла впереди, вторая — следом через две­сти метров. В перелесках и кустах затаились резервные силы. Но танки не двигались с места. Топлива не было...

 

Генерал между тем сидел в своем блиндаже с серым лицом и помертвевшим взглядом и, казалось, слушал донесения и предложения окружавших его офицеров. На самом же деле он не слышал ни слова. Он видел перед собой свою дивизию, ко­торая, измученная, истерзанная, голодная и грязная, утратив­шая всякое мужество и веру, в отчаянии, как скотина под нож, шагает на очередную бессмысленную бойню. Он бы теперь жизнь свою отдал за то, чтобы оменить наступление. Да что толку! Ну отменит он приказ, ну не отправит несколько тысяч солдат на смерть, да кто ж это оценит! Его тут же отдадут под трибунал и расстреляют, а над его великодушием и человечно­стью только посмеются! Господи, до чего же бессмысленно и тупо солдаты исполняют приказы командования. Они же не задумываются, им велят — они идут. И кто только придумыва­ет эти приказы! Какому злодею и преступнику приходит в го­лову посылать людей на смерть сотнями тысяч! Что за кукло­вод дергает за ниточки! Это какой-то заговор злодеев и преступников, ей богу! Два года водил он свои войска по рус­ским полям сражений, снова и снова, как в бездну, исчезали его солдаты, на место погибших тут же присылали новых, ко­торые падали, как в колодец, беззвучно уходящий в самое чре­во земли. Смерть забирала всех. Какая неизбывная, безнадеж­ная тоска: впереди враг, все тот же враг, что и был, вот он перед тобой, никуда не делся. За спиной — отечество, растер­занное, разрушенное в руках мерзавцев и палачей.

 

Генерал резко встал и твердым голосом отдал приказ: пусть подадут его автомобиль. И объявил изумленным обес­кураженным офицерам, что один поедет к линии фронта.

 

Окружавшие переглянулись: происходило что-то чрезвы­чайное. Обычный ход событий прервался. Посреди войны, посреди бумажной волокиты, всех этих донесений, наказа­ний, награждений, наступлений, отступлений, учений, ма­невров... ах, среди всей этой военной рутины, этой пошлой кровавой игры с ее интригами, подлостью, чьим-то самолю­бием и тщеславием, среди всего этого случилось вдруг так, что человек, значительная персона, руководитель, коман­дир, энергично отмел все мелкое и пошлое.

 

Никто не проронил ни слова. В другой раз тот или иной офицер с жаром, а то, может, и от чистого сердца бросился бы сопровождать генерала. Теперь же все молчали, замерев в ожидании какой-то тайны. Эти отупевшие от войны люди, которых уже никакое человеческое страдание не могло бы потрясти, вдруг застыли в невероятном напряжении и боли, как будто у каждого из них вдруг остановилось сердце...

 

Генерал надел фуражку, быстро отдал честь и вышел. Он показал шоферу, в каком направлении двигаться. И автомо­биль помчался вперед между взрывами, в самую гущу сраже­ния.

 

 

Необозримая цепочка наступающих между тем станови­лась все реже. Подпрыгивая или, наоборот, прижимаясь к земле, когда снаряды свистели над головой, продвигались солдаты вперед, стараясь инстинктивно держать строй.