Генрих Бёлль. 9

 

Какая же глупость — торчать тут так долго после первой атаки. За это время враг наберется сил и снова начнет об­стрел. Безголовое камандование хуже артиллерийского ог­ня, ей-богу! От ярости лейтенант заскрипел зубами, пальца­ми потушил кончик сигареты, а окурок заботливо спрятал в карман. Будь проклят этот штаб! Это чистый саботаж! Солда­ты, умирая от жажды, должны сидеть и ждать, пока их пере­мелет в этой мясорубке.

Он собрался было обратиться к своим солдатам и подбод­рить их, тут рядом с ним возник Пауль и спокойно указал ру­кой куда-то в сторону.

— Гляди-ка — господин генерал... Видал?

Генерал приближался ровным, уверенным шагом, не скрываясь от огня. Хотя огня в тот момент толком и не было. Красные обшлага его шинели рдели в утреннем солнце. Па­уль с лейтенантом обменялись вопросительными взглядами. Что это за явление? Зачем здесь этот генерал? С чего ему вздумалось самому пройтись по полю, усеянному трупами и залитому кровью? Жить ему надоело, что ли? Что он тут по­терял? Солдаты в изумлении уставились на генерала. Здесь, в ста пятидесяти метрах от кромки леса, где, совершенно оче­видно, окопались русские, он явился, совсем один, без охра­ны и защиты, с одной только тростью в руке...

Подпись: К
а»
с;
s
40
S
(О
00
«=С
Повисла жутковатая тишина. Вдалеке слышны были от­дельные выстрелы. Как будто весь этот ад задернули вдруг за­навесом. Иные из солдат спали, разморенные солнечным те­плом, прямо на дне окопа. Другие не сводили глаз с генерала, хотя разве принесет он добрую весть! Чего от них ждать! Лучше бы воды принес. Что он теперь прикажет: атаковать, отступать? Наорет, промолчит? Да толку-то! Из этого ада он их не спасет, отсюда три дороги: смерть, тяжелое ранение или плен. Ну не будет этого генерала, найдется другой. Их как собак нерезаных, генералов этих. Не объявит же он, что война кончилась и наступил мир. Воды у него с собой нет. Не­чего пить, пить, пить... Воды! Семнадцать генералов за круж­ку воды! Обоз с водой он тоже не вызовет. Он вообще так же


бессилен и отдан на растерзание этой войне, как и они сами, солдаты. И что проку от его красивой формы, от его орде­нов, от крестов на шее. Он, так же как и его солдаты, страда­ет от голода и мучается от жажды.

Генерал спрыгнул в окоп и со спокойным и серьезным ли­цом выслушал доклад лейтенанта. Первая цель наступления атакована. В третьей роте потери составили девятнадцать человек. В строю остаются: один офицер, один унтер-офи­цер и одиннадцать рядовых. Генералу стало зябко от тупого равнодушия его солдат, сидевших, лежавших и стоявших во­круг. Его как будто даже не заметили, на него почти не обра­тили внимания. Солнце уже начинало палить. Тишина угне­тала. Явное затишье пред бурей. После такой тишины всегда грядет что-нибудь страшное. Трупы врагов, оставленные в окопе, уже начинали источать омерзительный запах разло­жения. Генерал стоял с неподвижным лицом, глядя в сторо­ну врага. И обратился вдруг к лейтенанту:

   Давайте сигнал, наступаем дальше!

  Нечем сигналить, ракетницы нет, — отвечал лейте­нант, — я пошлю связного в ближайшую роту. Они дадут сиг­нал.

Генерал кивнул. Лейтенант обернулся к Паулю и тихо произнес:

  Быстро отошли кого-нибудь. Иначе мы тут сдохнем все в этой яме от такой тишины.

Пауль, не мешкая, стал проталкиваться между солдатами, которые в полной апатии сидели вдоль стенки окопа, невзи­рая на трупы. Пауль добрался до соседней роты и обратился к молоденькому прапорщику, который остекленевшими гла­зами пялился на вражеские расположения, опершись локтя­ми на бруствер. Он равнодушно выслушал донесение, кивнул и, даже не оборачиваясь, отдал приказ своему связному, что торчал у задней стенки окопа. Пауль поспешил вернуться в свою роту.


По-летнему весело взвилась в утреннее небо зеленая сиг­нальная ракета, как будто это был не сигнал к атаке, а начало парусной регаты, летний праздник, который люди в легкой бе­лой одежде встречают на берегу большой реки, смеются, раду­ются, без забот и тревог ожидают новый день. Если бы! Этот зеленый сигнал поднял на ноги несколько сотен измученных, раздавленных, сломленных людей, изголодавшихся и готовых ради кружки воды продираться через огненный град. От жары и пыли жажда стала совершенно невыносимой. От голода и ус­талости у солдат почти не осталось сил противостоять огню. Им было уже все равно — атаковать или отступать, война опус-


тошила их. В такие минуты становится ясно, как пусты пафос­ные фразы, которыми бессовестные преступники посылают людей на смерть. Их перемалывают жернова двух слепых кро­вавых режимов, алчных, ненасытных, жаждущих крови. Какая бессмысленная, нелепая смерть, какое бессмысленное страда- jние ни за что. Так ли гибнут мученики за веру, за религию, за                                                                                                                         |

 

кровоточащее сердце Господа?..