ОТ СКОРБИ ПРОИСХОДИТ ТЕРПЕНИЕ. 22

 

С Михаилом Рубцовым сходили в просфорню, отведали свежевыпе­ченных просфор. После допоздна сидели у Ю.В. Лисенкова в «келье». Вначале монах прочитал вечернее правило (он у него как служка), а по­том, за чаем, долго беседовали. Юрий Васильевич рассказывал, как они на машине ездили в паломническую поездку по святым местам, на Ва­лаам. Много всего любопытного происходило во время неё. Нет смысла пересказывать чужие приключения. Если останутся в памяти — то и ладно.

Разошлись за полночь. Меня определили ночевать в одной из комнат для приезжих. Четыре койки. Воздух тяжёлый, спёртый, хотя форточка открыта, постельного белья нет. Обстановка больше напоминала приют бомжей. Спал в джинсах.

Утром служба. До неё прошёл прогуляться. Вышел из монастыря, обо­шёл старый архиерейский дом на краю обрыва, обращённый фасадом к пруду. Красивый каменный терем в три этажа (со стороны монастыря возвышаются над землёй только два). Окна обрамлены резными камен­ными наличниками.

В глубине оврага ещё одна купальня. Зашёл, посмотрел — всё сделано удобно.

Поднялся на другую сторону оврага — к кладбищу. Напротив бро­шенные, разорённые склады. Ох, сколько этого разора по всей стране!

После службы трапеза у батюшки. Посадили меня рядом со столом отца Нектария. Юрий Лисенков сказал батюшке, кто я такой (я это слы­шал).

За столом отец Нектарий весел (тут он говорил громко, ясно), и гро­зен (устроил разгон одному из своих духовных чад). Произносили тосты. Лисенков предложил и мне что-то сказать. Почему у меня в последнее время начал дрожать голос — ничего не пойму. Конечно, сказал добрые слова об отце Нектарии и попросил его благословения, чтобы создать в нашем Союзе писателей православную атмосферу.

С тем и отбыли восвояси. Дважды благословились у батюшки — после трапезы и перед отъездом. Тихий, уставший, он медленно шёл по троту­ару мимо нашей машины к ближнему источнику.

30    августа

В Союз писателей пришёл А.В. Мюрисеп. Принёс для меня нужную бумагу из Нижегородской консерватории имени М.И. Глинки, подпи­санную ректором Эдуардом Борисовичем Фертельмейстером. Говорили о недавней смерти внука. Как мудро смысл произошедшего понимает Александр Васильевич. И было в этот момент какое-то особое родство наших душ.

В городской администрации заседание комиссии (уже в полном со­ставе) по присуждению премий города. Как и думал — со стороны двух не присутствовавших на первой встрече членов нашей группы подго­товлен сюрприз. Книгу В.Г. Цветкова на премию они рассматривать не собираются. Пришлось жёстко с ними поговорить, а затем и выступить на заседании. В итоге своего добился. Но опять подковёрные игры, борь­ба. Сердце в груди давит — не знаю, сколько так я ещё выдержу.

Сразу после заседания, с большим опозданием, пришёл в выставочный зал на площадь Минина. Торжественное открытие осеннего вернисажа наших художников уже состоялось. Залы почти пусты. Николаю Викто­ровичу Офитову (он приехал, чтобы написать очерк об А.И. Люкине) долго пришлось меня дожидаться. И в первом же зале увидел свой портрет (им открывается выставка). Но здесь он мне показался не таким ярким, ту­склым. Впрочем — задерживаться у него постеснялся. Прошёл дальше.

Впечатление выставка оставила довольно скучное. Хорош «Мост» Вик­тора Тырданова. Тут много общего с работами В.Г. Калинина. Интересен интерьер Альберта Данилина — непривычно яркий, выпирает насыщен­ный красный цвет. Евгений Юсов в своей манере написал «Странного человека» и ещё одну работу. Они так вместе и выставлены.

Звонил Николай Алексеевич Бондаренко — восхищался моим портре­том. Павел Климешов сказал добрые слова: «Ким Шихов всё сомневался, а мы с Коломийцем убеждали, что и внешне, и внутренне похож».

Вечером три моих друга-хлопца позвонили (Тырданов, Юсов, Дани­лин). Я им обрадовался, сказал, что самые лучшие работы на выстав­ке — это моих друзей. И я не лукавил.

31    августа

Пришёл в мастерскую к Н.П. Мидову. Николай Офитов со мной. У Ни­колая Павловича гостит товарищ, который уехал из Ташкента и вот уже два года не может получить российского гражданства. Тоже художник.

Я уже думаю о следующей книге бесед. Для неё Офитов сделал не­сколько снимков нас с Мидовым. Текст нашей беседы с Николаем Пав­ловичем (а я и пришёл, чтобы его завизировать художником) пришлось читать самому вслух, за обеденным столом. Так пожелал хозяин. Когда закончил — все зааплодировали. Понравилось. Я же в некоторых местах текста был смущён лишними подробностями и длиннотами (армия, Сор­мовский затон). Но решил оставить текст без изменений. После прочте­ния Мидов вспомнил ещё один эпизод.

Во время войны в Молитовке была казарма, и вечером солдаты, как и мы в 70-е года, ходили строем и пели песни. Люди, жившие рядом, смо­трели на это. Но когда солдаты запевали «Вставай, страна огромная...», то все — и мальчишки, и старики — все, кто был на улице, подхватыва­ли её и пели вместе с большим воодушевлением.

В Союз писателей пришли Юсов и Данилин. Подарил им «В пред­чувствии апокалипсиса». Заговорили о моём портрете. Альберту Дми­триевичу он не понравился. Это обычная позиция Данилина — всякую чужую работу критиковать — не заинтересованно, а враждебно, без любви в серд­це. Впрочем — это черта всех людей, которые сами в свой адрес признают только восхваления и восторги, и категорически, воинственно не терпят не то что бы крити­ки — малейшего замечания в свой адрес. Альберт утверждает, что нет сходства ни внешнего, ни внутреннего. Я возразил насчёт внутреннего (о внеш­нем судить самому сложно) и привёл такой пример: «Вся проза моя в общем-то не злая, но и повести, и рассказы в основном заканчиваются трагически. Почему — сам не знаю. Но вот это двойственное чувство, живущее в моей душе (понимание красоты мира и в то же время печаль­ное существование человека в нём) Ким Шихов сумел передать».

Осмотрели наш зал. Мечтали о его ремонте и проведении тут выста­вок.

Когда шёл домой, то вспомнил, как, ложась спать в монастыре, слы­шал за стеной непрерывное чтение Псалтири. Там эту книгу читают кру­глосуточно. Во спасение всего мира.

1 сентября

Закончил читать «Волшебную гору» Томаса Манна. Огромный роман в тысячу страниц. Написан так, что можно было продолжать ещё на тысячи страницах. Вторая половина, где разговоры и философские раз­мышления, вообще скучна.

Но как же в понимании европейцев безумно далека от них и дика, по сравнению с ними, Россия!

3    сентября. Горбатовка

А.Ф. Важнёв позвал к себе в гости. Большущий двухэтажный дом. Прошли его весь — от подвала до веранды на втором этаже. Много кар­тин, как самого хозяина, так и купленных. Последние большей частью К.И. Шихова и В. Ерофеева — друзей. Стопки дорогих художественных альбомов лучших мировых музеев.

 

Удивил Александр Фёдорович тем, что прочитал подаренные мною книги. «Сроки» не понравилась, «В предчувствии апокалипсиса» прошту­дировал от корки до корки. В итоге хозяин отдарился трёхтомником Уинстона Черчилля «Вторая мировая война». Это сокращённый перевод. Вряд ли я буду его читать.