Безголовый жених. 3

 

   Николай Сергеевич мельком глянул на Ольгу, затем раздумчиво -- на меня и заговорил с горечью в голосе:

   -- Автор как раз всё правильно написал, он вообще Ксении главную роль отвёл. Это уже потом какой-то "гений" всё переиначил, исковеркал, изуродовал... Так оно и бывает. Всё лезем со своими импровизациями, думаем, лучше автора знаем. А на деле, только комплексы свои в искусство переплавляем. Оттого и совсем другой спектакль, и актёров не тех пришлось искать, а главную героиню и вовсе выкинули.

   Я воровато оглянулся. Зрители внимательно смотрели на сцену и, казалось, были несказанно увлечены.

   Не берусь утверждать -- память лукава, -- но всё, что творилось на сцене, было похоже на то, что происходило и в начале той свадьбы. Те же мизансцены, если проводить аналогию с театром, те же шутки и реплики, всё как под копирку, но до первого поцелуя...

   Впрочем, странность началась с загадочного тоста, который произнёс низенький толстенький мужчина лет пятидесяти, в котором я с трудом узнал нашего худрука Бересклета. Меня поразило его лицо, которое стало какое-то одутловатое и совершенно не мужское. И одет он вычурно: жёлтый пиджак, зелёные брюки, розовая рубашка без галстука, а на голове -- странная белая шапочка в виде старинного ночного чепчика, теперь уже без помпончика.

   -- Наш Лукавый драматург... -- шепнула мне на ухо Ольга. -- Узнаёшь?

   "Надо же, Бересклета Лукавым драматургом окрестили", -- подумал я.

   Знаете, есть у худрука ещё прозвище. Женат он на молодой певице Алевтине Гороховой, которая младше его на тридцать с лишним лет. И вот с тех пор, как они поженились, к нему прилипло прозвище Шут Гороховой. А ещё мы его зовём Слава Славе, коверкая его имя и отчество. Он, конечно, об этом давно знает.

   Так вот, Бересклет, манерно поигрывая рюмашкой, выдал следующее:

   -- В жизни не видал такую красивую пару! Нет никаких сомнений: они созданы друг для друга! Видать, по большой любви свела их судьбинушка. А любовь, сами знаете, понять невозможно... И вот гляжу я на наших влюблённых и свою любимую роль вспоминаю -- роль Джульетты. Вы даже не представляете, как я играл Джульетту! Всю свою душу вкладывал, всё своё огромное трепетное сердце! Как жаль, что Ромео и Джульетте не суждено было дожить до свадьбы. Убило их это бешеное животное... Можно долго спорить с Шекспиром, и я спорил, я пытался вразумить Вильяма, но -- ничего не попишешь. Не вырубишь топором... Печальная история. Но всякий раз, когда я вижу прекрасных влюблённых, которые преодолели все преграды, прошли все испытания, заслужили свою великую любовь -- а здесь как раз тот случай, -- у меня от умиления сердце слезами омывается. -- Бересклет захрипел. -- Извините, комок в горле, не могу сдержать слёз. Так вот я о чём. Стол не ахти какой. Блюда переперчили, перегорчили... Есть невозможно, что ни возьми, всё горько, горько... Горько!

   И все сразу подхватили:

   -- Горько! Горько!

   А я сидел как заворожённый и озадаченно думал: "С каких пор Бересклет в актёры подался и что это за чушь с Джульеттой?"

   Жених и невеста дружно поднялись из-за стола и потянулись друг к дружке. Мой Иван нежно прижал к себе Леру, и они, как поют виршеплёты, слились в поцелуе (ну да, так всё и было). И тут всё свихнулось... Случилось нечто страшное... Может, и ничего особенного для тустороннего мира, но у меня с непривычки холодок по спине пробежал. Да и зрители, и все гости за свадебным столом ахнули. Словом, у моего Ивана... голова отвалилась. Падая, она задела чашу с оливье и продолговатую пиалу с деликатесным грибным соусом, и весь салат, обильно политый майонезом, и грибная облива опрокинулись на белоснежное платье невесты. Подпрыгивая, голова докатилась до края стола, упала с гулким стуком на подмостки, покатилась, кряхтя, и к всеобщему ужасу в яму суфлёрской будки срухнула. Причём будка слопала её как живая с удовольствием, с каким-то восторженным чавканьем.

   И в этот момент Ксения повернулась в сторону зрительного зала и пристально, с доброй насмешкой посмотрела мне в глаза. Мурашки пробежали по моей спине. А уже в следующую секунду Ксения исчезла. Тотчас же подевался куда-то и Бересклет. И никто этого не заметил за столом. Не заметили, кажется, и зрители.

   -- Сыр выпал, с ним была плутовка такова... -- задумчиво сказала Ольга.

   Я ошалело смотрел на сцену, чувствуя, как зрители обгрызают мой затылок своими взглядами.

   -- Вот ведь как бывает, Ваня, -- с жалостью в голосе говорила Ольга, -- у вас с Лерочкой сразу всё наперекосяк пошло... Прямо со свадьбы. А ты и знать не знал, бедненький...

   -- Да-а... смешно... -- вымученно скривился я, и не узнал своего голоса.

   -- Скажи уж -- плакать хочется, -- сказал Николай Сергеевич. -- Так всё и было. Документальная хроника.

   -- Что-то я не помню, что у меня голова на пол брякалась.

   -- Потому и не помнишь... -- бодренько взвизгнула Ольга. -- Не сомневайся, брякнулась что надо! И прямиком -- в пропасть!

   -- Насколько я помню, в нашем театре не было суфлёрской будки. При мне, во всяком случае.

   -- Пришлось поставить. Вань, всё для тебя...

   -- Да уж вижу. Спасибо...

   -- Ты, Вань, не думай, ничего особенного, -- сказал Алаторцев. -- Слышал, небось, что пары соединяют на небесах? А вот чтоб разъединить, обязательно суфлёрская будка нужна, без неё никак. То мужу, то жене нужный текст старательно нашёптывают...

   Я слушал краем уха сочувствующие стенания Ольги и Николая Сергеевича, а сам напряжённо смотрел на сцену. Мне было, с одной стороны, забавно смотреть на себя, безголового, а с другой -- тревожно как-то, неловко за себя, что ли, свадьба всё-таки.

 

   ...Лера презрительно фыркнула, сконфузилась и, схватив салфетку со стола, стала нервно соскребать с себя оливье и грибы. А моё несчастное, обезглавленное тело как ни в чём не бывало село на своё место, положило руки на стол и стало ждать, когда голову принесут. К счастью, ни кровиночки не пролилось (как я понял, кровь тут вообще какая-то... нарисованная, что ли), а то бы, наверно, всех заляпало. Да и рана странная: срез ровнёхонький, как на картинке. Ну, очевидно, здесь это в порядке вещей.