Сороковины. 1

 

   -- Боже мой! Дикий ужас! Это чудовищно! -- причитала Ольга Резунова, и голос её звенел, то ли от возмущения, то ли она едва сдерживала рыдания. -- Я не могу смотреть на это... Это невыносимо! Нет-нет, я не верю, это не наш Ваня!

   -- Крепись, Оленька, это он самый, -- отвечал Николай Сергеевич сдавленным голосом. В глазах его блестели слёзы. -- Мне самому не по себе...

   -- Может, он заболел? -- шушукали вокруг. -- Надо специалиста вызвать. Кто-нибудь сталкивался с подобными случаями?

   -- А как тут не заболеешь: такого небось насмотрелся!.. -- качал головой Николай Сергеевич. -- Да-а... дела...

   Я, грешным делом, подумал, что ожил и оказался в нормальном мире. Но почуяв неладное, я окинул себя взглядом и увидел опухшие руки, фиолетовые от татуировок, наткнулся на огромный живот, накрытый одеялом с зайцами. Я увидел себя таким же толстым, как мясной директор, и с теми же тату, что и у Графина. Плюс я был обросший и грязный, в очках спившегося актёра Стылого, и даже как будто чувствовал на себе дебиловатое лицо профессора Меряева. Похоже, я представлял собой некую химеру, сложенную из ярких фрагментов чужих жизней.

   И вот лежу я, больной и разбитый, придавленный собственным жиром и непомерными грехами, даже встать не могу.

   -- Может, его легче усыпить? -- заботливо поинтересовался Кирилл Геранюк. -- Ну, чтобы не мучился.

   -- Себя усыпи! -- швыркнула Ольга Резунова. -- Не понимаю: как так можно смеяться?..

   -- А мне не понятна всеобщая озабоченность,-- с притворным восхищением сказала прима Лидия Бортали-Мирская. -- Иван Михайлович -- уважаемый человек, директор мясокомбината, к тому же вкупе авторитет преступного мира! Мало кому удаётся достичь столь блистательной карьеры к тридцати четырём годам!

   Ольга прямо взвыла:

   -- Опомнитесь, Лидия Родионовна, мы же творческие люди! Где мясокомбинат и где мы!

   -- Ну, не знаю... -- тихо и ворчливо сказала прима. -- Лучше быть толстым директором, чем худым актёром...

   -- Ваня -- прекрасный актёр! -- заслонила меня Ольга. -- И вы прекрасно об этом знаете!

   -- А вот сейчас и посмотрим, как он выйдет из образа...

   -- Выйти-то немудрено, -- задумчиво сказал Николай Сергеевич, -- а вот так проникнуться -- не каждому дано.

   -- Вы не о том говорите! -- горячилась Ольга и причитала, заламывая руки. -- Боже мой! Надо что-то делать! Надо срочно что-то придумать! Сегодня же такой день!.. Как назло!..

   -- Ты пошто человека в оторопь вгоняешь? -- осерчал Николай Сергеевич. -- Ване и так не сладко, ты ишо нагнетаешь!

   -- Ну, как же, Николай Сергеевич, ведь гости уже собрались!..

   Что-то тревожное сдавило моё унылое сердце.

   -- Какие гости? Зачем? -- пришибленно спросил я.

   Оля шумно вздохнула и укоризненно покачала головой.

   -- А ты забыл? Сегодня твои сорок дней! Все уже здесь, а ты ещё в постели. Полный зал...

   Я испуганно обернулся в сторону зрительного зала, приподнялся, опираясь на локоть, и у меня в голове что-то хрустнуло. Сотни лиц уставились на меня в тягостном молчании. Вот звёздный час для актёра! А я текст не знаю... Я оцепенело смотрел, и мои оплывшие щёки тряслись от ужаса. Это были все те зрители, которые вместе со мной смотрели спектакли, а теперь ещё и пришли на шоу. Правда, к счастью, среди них опять не было никого из близких мне людей, ни живых, ни умерших. Я не увидел ни отца с матерью, ни бабушек с дедушками, и вообще никаких друзей и родственников. Многих из присутствующих я хорошо знал, но не встретил ни одного лица, которое было бы мне дорого. Разве только здесь, на сцене, кое-кто из актёров...

   Мой прекрасный театр, храм искусства и творчества, превратили в пошлый кафешантан. Ряды с креслами исчезли, а вместо них по всему залу стояли накрытые цветастыми скатёрками круглые столики, которые были заставлены разными кушаньями и деликатесами, кутьёй и киселём...

   Что и говорить, над залом могильной плитой нависла скорбная атмосфера поминок. Сотни горестных глаз устремились на меня, и даже молоденькие официантки в чёрных кружевных фартуках застыли с подносами в руках и молча смотрели в мою сторону. И всё это при гробовой тишине.

   Поминки... Сорок дней... На моём портрете, где я в образе лицеиста Пушкина, висела чёрная траурная ленточка. На сцене стояли огромные вазы с цветами и венки с траурными, тоскливыми ремарками. И всё же присутствующие представляли на удивление пёстрое зрелище. Некоторые женщины утопали в трауре, на других же -- были весёленькие одежды и даже откровенные. На самых задворках зрительного зала стоял длинный стол, выгнутый по периметру амфитеатра, за которым сидели мои бывшие тесть с тёщей, родственники Леры и ещё какие-то незнакомые мне люди.

   И тут я увидел, что на сцену поднимается Лиза Скосырёва. Она торжественно подошла к моей кровати, при этом деловито повторяя "расступитесь, расступитесь..." За ней вприпрыжку подскакивал Бересклет.

   "Их тут ещё не хватало", -- подумал я и обессиленным пластом обмяк в постели.

   Чуть ли не лопаясь от злорадства, Лиза с интересом изучала мой облик.

   -- Ванечка, как же так получилось? -- с дрожью в голосе вопрошала она. -- Тебе очень плохо?

   Я угрюмо молчал.

   -- Вань, обиделся, что ли? Ну, хочешь, шоколадку съешь. -- Лиза помахала перед моим носом гигантской пластушиной.

   -- Лиза, ну что ты к нему пристала! Ване и так плохо! -- сказала Ольга.

   -- Ещё бы ему было хорошо: засудил любимую вместе с дочерью...

   Из-за спины Лизы просунулся Бересклет в новенькой несуразной шапочке. Он елейно улыбался и тряс крыльями, словно ему не терпелось обнять меня.

   -- А вот и наш Ванечка, виновник торжества! Ванечка, как тебе нравится моя новенькая шапчонка?

   -- Пропустите, пропустите меня, пожалуйста, -- услышал я встревоженный женский голос. Смутная догадка резанула как молния... да, этот голос... Сердце моё дрогнуло. И я увидел Ксению. На её заплаканном лице было столько тревоги и отчаяния, что мне стало не по себе.

   Она села на краешек кровати и сразу же положила свою тоненькую ладошку на мой лоб. Все тотчас же замолкли.

   -- Ничего, Ваня, сейчас всё пройдёт. Всё будет хорошо.

 

   Я не успел ничего сказать, да и не смог бы... Сразу почувствовал тепло в голове и по всему телу, услышал отдалённую красивую тихую музыку, и взор мой затуманился. Мне сразу вспомнился один странный случай, который случился ещё при жизни лет пять назад. Сплю я, значит, и вдруг сквозь дремоту ясно слышу: ласковый женский голос меня будит и по имени зовёт. Просыпаюсь, а никого рядом нет. Тот голос я хорошо запомнил. И вот теперь услышал его снова.