Сороковины. 4

 

   -- Семён Генрихович, не хотите ли отведать этих омарчиков?

   -- С превеликим удовольствием. Господа, со своей стороны рекомендую этот бесподобный салат с тунцом.

   -- Смею заметить, Игорь Михайлович, маринованные рыжики восхитительны!

   -- И трюфеля недурны. Господа, особенно рекомендую трюфеля под соусом бешамель. Изумительно!

   -- А я, признаться, дичь предпочитаю. У рябчиков мясо нежное и вкус бесподобный!

   Вроде бы ничего плохого, культурные, воспитанные люди, а я почему-то ёжился, как будто за шиворот мне насыпали колючей сенной трухи. Мне с отвращением представилось, что я тоже мог оказаться в этой компании. Неужели я точно также бы угодливо хихикал, лебезил и заискивал всё ради каких-то низменных благ, продвижений по иерархической лестнице и счетов в зарубежных банках?

   -- Кушайте, гости дорогие, кушайте на здоровье. Всё для вас, -- пела толстая дама с алыми бусками.

   И гости ели, пили, чавкали и хрюкали, меня же швырнуло в безнадёжную апатию. "Как там у Гоголя? -- думал я. -- "Ничего не вижу. Вижу какие-то свиные рыла вместо лиц...""

   Молодые режиссёры Слава Дрынкин и Вова Зинзиперов, у которых я больше всего снимался, сидели за одним столом, строили из себя мэтров, важничали и обращались друг к другу на "вы". Вова Зинзиперов, медлительный и рассудительный, склонный к угрюмому самоанализу. Его тоскливые выводы о жизни, помнится, ввергали меня в уныние. И фильмы у него такие же, полные меланхолии и обречённости. Слава Дрынкин, если так сравнивать, его антипод, шустрый и насмешливый, полный колкого и ядовитого сарказма. Он не женат, всякий раз с новой подружкой и к жизни относится играючи. Обожает себя, любимого, считает себя гением и мечтает стать великим режиссёром в Голливуде. Все его комедии с примитивным юмором, что называется, ниже пояса. Его герои частенько ведут себя по-свински, кидаясь хлебом и едой, что для русского человека -- святотатство. Оба они мне были неприятны, но, что поделаешь, актёры очень зависимые люди. В их фильмах мне выпадали заметные роли.

   И вот теперь этот Дрынкин, который меня всегда хвалил и запросто называл гением (он в принципе всех гениями называет), смеялся над моими, как он выражался, жалкими способностями и вспоминал разные случаи со мной.

   -- Бешанин? Актёр, может, и талантливый, но бестолковый и не чувствует пульса времени. По десять дублей снимали, чтобы хоть что-то жалкое выдавить. А ничего не поделаешь, приходилось брать в картину, а как же, публика -- дура, ей таких подавай, -- и засмеялся мелким дребезжащим смешком.

   Грузный и хмурый Вова Зинзиперов отвечал:

   -- А я ради прихоти публики кривить душой не стану. До этого не опускаюсь. Я против конъюнктуры, кино моё не для всех. А что Бешанина снимал -- так не моя вина: в наше время хорошего актёра днём с огнём не сыщешь. Приходится работать с тем материалом, какой есть.

   Дружно промывая мои косточки, они, как водится, заспорили о роли искусства в целом и о роли кино в частности.

   -- Надо так снимать, чтобы у всех вокруг, от мала до велика, слёзы на глазах не просыхали, -- говорил Вова Зинзиперов. -- Слезу надо выдавливать всеми доступными способами. Жизнь должна быть настоящая на экране, какая она есть, без прикрас, а не профанация. Не надо ничего выдумывать и не надо стесняться показывать мрачное и грязное. Это жизнь. Вот тогда это истинное искусство!

   -- И комедии не нужны?

   -- Настоящий творец комедиями заниматься не будет. Вспомните Тарковского. И я за истинное понимание творчества. Если все будут сытые, весёлые и довольные, искусство погибнет. Вы что предлагаете, чтобы я потакал человеческим порокам и прихотям? Я должен говорить, что не надо стесняться своего несовершенства, потому что все такие? Нет уж, я буду показывать правду, тыкать лицом в грязь, а человек со своими проблемами пускай к психиатру обращается, а не в кино.

   -- От ваших фильмов, наоборот, свихнуться можно. Вы не слезу выдавливаете, а мозги. А мне приходится их назад вправлять. Я хоть как-то людям жизнь скрашиваю.

   -- Это как раз вы людям головы морочите!

   ...После короткой паузы поднялся Бересклет с поминальным словом.

   -- Ванечку я помню, когда он ещё в Детском театре играл, -- с фальшивым благоговением говорил он. -- Самое, так сказать, начало творческого пути захватил. Оттуда его себе и забрал. Поразил он меня наповал. Как он бесподобно играл огурец и окуня! Уже тогда невооруженным глазом был виден необычайный дар его! Талант его топорщился всюду, смущая всех и вся, и ни одна плотва, ни одна уклейка не могла проскочить мимо этого окуня!

   Все дружно выпили, естественно не чокаясь, и гости уже не скрывали весёлого настроения, которое распирало всех и каждого. Они шутили и смеялись -- и хохот перешибал музыку и певунов.