новый век. 33

рекомендуем техцентр 

А душа? Уже мысля душу свою окон­чательно отделившеюся от всего земного, он сравнивает ее с ласточкой.[1] [2]

Привлечение важнейших державинских стихов позволяет нам прояснить, почему в «Элегии» душа, с одной стороны, наделена крыльями («Летит широ­кими крылами»), а с другой — предстает несколько умозрительным образом, плохо поддающимся визуализации в читательском воображении. В статье о Державине поэт равно выделял «Лебедя» и «Ласточку». Образ лебедя Ходасевич видел наполовину телесным: хотя тело, как следует из финала оды, оставалось на земле, оно же и принимало лебяжий облик и связывалось с поэтическим бессмертием («С небес раздамся в голосах»[3]); в образе ласточки, в свою оче­редь, скрывалась только душа («Душа моя! гостья ты мира: / Не ты ли перната сия?..»[4]). Поэтому «неконкретная крылатость» души в «Элегии» может объяс­няться желанием Ходасевича связать образ души с обеими державинскими пти­цами одновременно, синтезировать оба образа, не сталкивая при этом весьма различные конкретные мотивы стихотворений.

Идея раздельного с телом вознесения души на небеса неизбежно отсылает читателя к предшествовавшей державинскому творчеству концепции одиче­ского парения[5]. Такой взгляд находит текстуальные подтверждения: хотя у Ломоносова, наиболее крупного и, вероятно, лучше всего знакомого Ходасевичу автора парящих пиндарических од, возносящимся началом не всегда выступает душа, в некоторых из его произведений она наравне с умом «вперяется в небе­са», обеспечивая парение тогда, когда только ума недостаточно, — «И дух свой к тем странам впери, / Где всходит день по темной ночи»[6].

С одами Ломоносова «Элегию» в первую очередь связывает платониче­ская поэтика: хотя ломоносовское парение само по себе не отождествлялось напрямую с мифом о крылатости души, оно означало подъем к высшему миру идей ради их познания[7]. В этой связи можно предположить, что для живо­писания платоновского мироустройства, организующего все художественное пространство «Элегии», Ходасевич хотел воспользоваться — наряду со стихами Державина — средствами и ломоносовской оды.

К характерным текстуальным сближениям с ломоносовской одой отно­сится ощутимое в «Элегии» чувство восторга и удивления[8], связанное с воз­несением. Именно в этом закономерном следствии вознесения выражалось в рамках одической поэтики чувство вдохновения, необходимое для песнопения. Восторг, с одной стороны, проявляется во фразе «душа взыграла», которая, если отбросить характерные для пушкинского времени употребления слова «взыграть» (вроде «в нем взыграло ретивое» или «море взыграло»), может озна­чать ощущение радости; отказ от «утешений и услад» на фоне этого высшего блаженства выглядит вполне логично. Примечателен и отказ от «косного ума» в финале «Элегии», пересекающийся с открывающей «Оду на взятие Хотина» риторической фигурой «пленения ума восторгом»[9]: хотя современные исследо­вания не рассматривают ее как отрицание умственного начала, для двадцатых годов XX века подобное прочтение вполне могло быть актуальным.

 



(Шубинский В. Владислав Ходасевич: чающий и говорящий. СПб., «Вита Нова», 2011, стр. 420 — 421). Думается, во всех этих чертах сказывается стремление Ходасевича архаизировать стиль стихотворения (выразительная какофония — «И с духом дух, как туча с тучей» — видимо, попытка имитации одической поэтики). В целом язык сти­хотворения скорее соответствует нормам XIX века. Даже неологизм «огнекрылатые» лучше вписывается не в череду новых слов, что в изобилии вносили в поэтическую речь современники Ходасевича, но в традицию неологизмов рубежа XVIII — XIX веков ala«Громвал». К этому же времени можно отнести немногочисленные примеры архаично­высокой лексики, такие как «очи», «крыла» вместо крыльев, наконец, «утешения» как синоним «услад» (как синонимичную пару их успевает зафиксировать словарь Даля; см.: Даль В. И. Толковый словарь живаго великорусскаго языка. В 4 т. Т. 4. М., 1866, стр. 470, 477). Малая концентрация этих слов не позволяет видеть за ними подчеркнутых отсылок к какому-либо конкретному стилю: они скорее служат напоминанием о высо­те элегической тематики, не позволяя ей раствориться в подавляющей массе лексики стилистически нейтральной. Хотя эти элементы и уводят читателя к различным пластам классической поэзии, взаимодействие с последними носит в равной степени смысловой и стилистический характер. Для Ходасевича было одинаково важно как обратиться к их смыслам, так и экспериментально выработать на их стиховой основе стилевую политику современного архаизма. Поэтому, не перегружая, в отличие от своих давних предше­ственников, текст высокой лексикой, он оставляет ее в достаточном количестве, чтобы в этом ощущалась явная декларация.

11Ходасевич В. Ф. Державин (К столетию со дня смерти). — Ходасевич В. Ф. Собр. соч. В 4 т. Т. 2. М., «Согласие», 1996, стр. 47.

12  Там же, стр. 46 — 47.

[3]  Державин Г. Р. Стихотворения. Л., «Советский писатель», 1957, стр. 304 («Библиотека поэта»; 2-е изд.)

[4]  Там же, стр. 207 — 208.

[5]  Забегая вперед, отметим, что поэтическое парение, неизбежно сопряженное с вдохновением, перешло и в поэзию XIX века. См., например, в «Невыразимом»: «Горе душа летит» (Жуковский В. А. Собрание сочинений. В 4 т. Т. 1. М., Государственное издательство художественной литературы, 1959, стр. 336 — 337).

[6]  Ломоносов М. В. Ода блаженный памяти государыне императрице Анне Иоанновне на победу над турками и татарами и на взятие Хотина 1739 года. — В кн.: Ломоносов М. В. Избранные произведения. Л., «Советский писатель», 1986, стр. 61. («Библиотека поэта», 3-е изд.)

[7]Погосян Е. А. Восторг русской оды и решение темы поэта в русском панеги­рике 1730 — 1762 гг. Тарту, Издательство Тартуского университета, 1997. Докторская диссертация

[8]Алексеева Н. Ю. Русская ода: развитие одической формы в XVII — XVIIIвеках. СПб., «Наука», 2005, стр. 190 — 192.

[9]  Ломоносов М. В. Ода... на взятие Хотина 1739 года..., стр. 61.